Читаем Диккенс онлайн бесплатно

В 1841 году в порту Нью-Йорка собралась разношерстная толпа. Мещане, рабочие, старики, взрослые, дети окликали друг друга, пихали локтем в бок; всех занимал только один вопрос. Взобравшись на фонарные столбы, добровольные дозорные вглядывались вдаль, подстерегая появление на горизонте корабля из Англии. Вот, наконец, показались паруса; корабль вошел в бухту, начал швартоваться. Толпа затаила дыхание. Как только до судна стало можно докричаться, один из дозорных выступил от имени всех и проорал загадочную фразу: «Ну что, малютка Нелл жива?!» Человек на корабле покачал головой и грустно ответил: «Нет, умерла!» И тотчас с причала, черного от людей, донесся горестный стон.

Таинственная «малютка Нелл» не была ни принцессой, ни какой-нибудь знаменитостью, а вымышленным персонажем. В трюме трансатлантического лайнера лежал последний выпуск «Лавки древностей» — романа, выходившего частями каждую неделю. А его гениального автора — человека, способного остановить на несколько часов жизнь одного из самых деловых городов мира, в пяти тысячах километров от его родной страны, — звали Чарлз Диккенс.

Возможно, свидетели с буйным воображением приукрасили эту историю, но суть осталась. Ни один другой романист не проник настолько глубоко в жизнь миллионов читателей, подчинив себе их ум и душу, так что, говоря словами Честертона, «реальная жизнь была для всех лишь промежутком между выходом номеров «Пиквикского клуба». Еще никто не поднимал так высоко знамя вымысла, вступая в соперничество с самой жизнью, взаимодействуя с ней и примиряя в любви к литературе всех без исключения, от малограмотных до высокообразованных.

Сказать, что популярность Диккенса была огромна, значит ничего не сказать. Уже при его жизни любого пухленького господина в очках могли назвать Пиквиком. Слово «gamp», от имени одного из персонажей Диккенса, стало означать большой зонт. Диккенса читали все: королева и члены правительства, простонародье, дворянство, шахтеры из Корнуолла — вся Англия, но еще и французы, американцы, немцы, русские — Маркс, Энгельс, Толстой, Достоевский, Генри Джеймс, Жорж Санд, Эжен Сю. В дешевых балаганах («penny gaffs») актеры особого амплуа («Dickens’ impersonators») изображали на сцене персонажей из его романов, и публика распознавала их мгновенно. Его смерть повергла в траур даже Австралию.

Чтобы найти французского писателя, который мог бы сравниться с ним, нужно сложить славу Бальзака, создателя пространной и богатой картины общества своего времени, Гюго или Золя как нравственного ориентира и мощного государственного деятеля и, наконец, Дюма, непревзойденного по популярности. Да и то еще не получится уловить особую связь, соединявшую писателя с нацией, негласный плебисцит, благодаря которому он стал, несмотря на суровую критику множества обычаев и учреждений своей страны, певцом целого народа.

Еще и сегодня практически в каждом произведении англоязычной литературы можно найти хотя бы одну ссылку на Диккенса. Его романы стали частью культурного наследия, «коллективного бессознательного» англосаксов, по соседству с легендами, мифами и Шекспиром. Благодаря последователям вроде Джона Ирвинга и многочисленным экранизациям он и сегодня живет в мысленных представлениях множества людей, которые, возможно, и не читали его книг. Рассказать о его жизни — значит постичь тайны творчества несравненного писателя и одновременно попытаться понять, каким образом фантасмагории сына скромного провинциального служащего смогли найти такой отклик. А главное — открыть для себя сложную, переменчивую личность, полную неловких противоречий, но всегда оживленную неутомимой энергией, аура которой дошла до наших дней.

Чарлз Диккенс родился 7 февраля 1812 года близ Портсмута, портового города на юге Англии. Это была эпоха Регентства, когда принцу Уэльскому, будущему Георгу IV, пришлось заменить своего отца Георга III, у которого помутился рассудок. Промышленная революция шла уже несколько десятков лет, но ее последствия бросались в глаза только в угледобывающих районах и центрах текстильного производства. Железная дорога, которая сыграет важную роль в жизни и творчестве Диккенса, находилась на стадии прототипа, а бурному развитию Британской империи препятствовала война с Наполеоном. Короче говоря, то был переходный период в разных смыслах этого слова. Чтобы понять Диккенса, которого считают писателем Викторианской эпохи, не следует забывать, что он родился за 25 лет до коронации Виктории, в Англии, еще не полностью преображенной прогрессом, где по-прежнему главенствовал традиционный сельский жизненный уклад. Путешествия — долгие, изматывающие, но живописные — проходили в ритме тряских дилижансов; общественные отношения были унаследованы от предыдущего столетия. Диккенс вырос в мире, гораздо ближе стоявшем к миру Смоллетта и Филдинга, двух великих романистов британского XVIII века, чем к миру Уайльда и Конрада — «викторианцев», как он сам. В годы его ученичества окружающая обстановка менялась прямо на глазах; возможно, в этом один из ключей к пониманию его творчества и его значения.

Его отец Джон Диккенс, мелкий служащий Военно-морского казначейства, женился в 1809 году на Элизабет Барроу, сестре одного из сослуживцев и дочери высокопоставленного муниципального чиновника. Чарлз стал вторым их ребенком, когда старшей дочери, Фанни, было два года. Много позже, уже прославившись, он присвоит себе герб Диккенсов из Стаффордшира — гораздо более престижной ветви их рода, основываясь в большей степени на семейных пересудах, чем на серьезных генеалогических изысканиях. Наверняка он, как и множество «self made mens»[1] прежде него, захотел сочинить себе прошлое под стать своему настоящему.

В реальности всё было не так пышно: его дед и бабка по отцу, Уильям и Элизабет Диккенс, служили дворецким и экономкой у Джона Крю, будущего пэра Англии. Конечно, они занимали важное место среди прислуги… но и только. Это, наверное, были уважаемые люди, но на них стояло клеймо подневольного положения. Их сыну Джону Диккенсу удалось этого избежать благодаря заступничеству лорда Крю, добывшему ему должность. Чарлз никогда не упоминал об этой главе семейной истории, но на протяжении всего своего творчества выказывал подчеркнутый интерес к простым людям, проводящим жизнь в конторе, на кухне, в конюшне — в тени «приличного общества». Трогательные или забавные лакеи и горничные, типа Сэма Уэллера из «Посмертных записок Пиквикского клуба» или Клары Пегготи из «Дэвида Копперфилда», занимают важное место в диккенсовском мире. Заметим попутно, что бабушка Элизабет — единственная из представителей старшего поколения, с которой Диккенс был близко знаком, — обладала талантом рассказчицы и покоряла детей красочными и ловко скроенными историями…

Предками по линии матери тоже не приходилось гордиться. Барроу принадлежали к буржуазии. Но дед Чарлз Барроу, городской казначей, через чьи руки проходило много денег, приобрел дурную привычку округлять свое жалованье за счет общественных доходов… Это привело к его изгнанию — сначала на континент, а затем на остров Мэн, обладавший собственной юрисдикцией. В романах Диккенса действует почти столько же прохвостов, что и у Бальзака, и наверняка недостойный дед, который дал ему свое имя, послужил для них образцом.

В 1814 году Джона Диккенса перевели в Лондон. Странно, но от первого посещения этого современного Вавилона у Чарлза не осталось никаких воспоминаний, а ведь впоследствии он станет певцом этого города и превратит его на веки вечные в нечто полулегендарное. В 1816 году родилась его младшая сестра Летиция. Год спустя последовало новое назначение: Диккенсы вернулись в провинцию и поселились в Чатеме, пригороде Рочестера в графстве Кент. Именно там состоялось пробуждение сознания маленького Чарлза.

Чатем — укрепленный порт и промышленный город; тысячи людей работают на верфях, с которых каждый год сходят многочисленные корабли — ударный отряд Британской империи как в торговом, так и в военном плане. Зато соседний Рочестер, отростком которого он был изначально, напротив, олицетворяет собой неизменную сельскую Англию, спокойную и безмятежную, почти сонную, уходящую корнями в традиции другого века, с карманным собором, разрушенным замком и богатым прошлым. На этом контрасте и вырос будущий писатель; в его произведениях с равной достоверностью будут описаны новая Англия, неудержимо шагающая вперед, и старая, вечно живая (хотя бы символически) в сердцах людей, источник утешения для тех, кого прогресс пугает или озадачивает.

Годы в Чатеме были, несомненно, самыми роскошными в жизни семьи. Джон Диккенс, которому повысили жалованье, счел возможным снять большой и уютный дом на возвышенности, вдали от шума и копоти верфей, на Орднанс-Террас, под номером 2. Четырехэтажный, с двумя палисадниками и неохватным видом на реку Медуэй. Поскольку родители вели активную светскую жизнь (даже слишком активную, как мы увидим), Чарлза поручили заботам няни Мэри Уэллер, и он не позабудет ни ее имени, ни страшных сказок, которые она рассказывала ему по вечерам. Вместе с ней он ходил по улицам Чатема и Рочестера, чутко реагируя на все странные, смешные или мрачные происшествия, подмеченные по дороге. Вернувшись в эти места в зрелом возрасте, он узнал дом, куда Мэри водила его в гости, «…и вид этого дома живо напомнил мне, как четверо (вернее пятеро) усопших младенцев лежали рядышком на чистой скатерти, постланной на комоде; по детской моей простоте, они казались мне — вероятно, благодаря своему цвету — похожими на свиные ножки, которые выкладывают на витрине в чистеньких лавочках, торгующих требухой»[2]. Мальчик сам не знал, что механизм творчества уже запущен. Его невероятно внимательный взгляд, его безотказная память выхватывали и накапливали материал для будущих романов. И самым интересным, самым богатым предметом для наблюдений, который послужит неисчерпаемым источником живописных персонажей, были его родители, в первую очередь отец.

Джон Диккенс неплохой человек. Это бонвиван, любящий общество друзей. Говорит он хорошо и «кругло» и даже имеет бойкое перо, к которому прибегнет позже, со своим характерным дилетантством, сделавшись журналистом. Он очень рано подметил некоторые таланты Чарлза: красивый голос, способности к подражанию и театральной игре — и начал ставить его на стол, чтобы тот развлекал общество во время семейных собраний. Именно ему Чарлз обязан своей любовью к театру и длинным пешим прогулкам. Во время одной из них отец и сын сделали остановку на одном окрестном холме — Гэдсхилле. Холмистый гармоничный пейзаж очаровал мальчика, тем более что четырьмя веками раньше здесь скакал Джон Фальстаф, прообраз персонажа Шекспира. Неподалеку стоял дом в георгианском стиле, из темного кирпича: конечно, не дворец, но его пристойная строгость, обнадеживающая крепость довольно четко выражали собой идеал мелкой буржуазии того времени. Джон указал на него сыну и заявил, что когда-нибудь у него будет такой дом, если он станет упорно трудиться. Если знать, что 35 лет спустя Диккенс купит имение Гэдсхилл, становится понятно, как сильно он был привязан к отцу: Чарлз никогда не забудет этот указующий перст, этот отцовский наказ.

Увы, у Джона Диккенса был крупный недостаток, активно поощряемый его супругой: он хотел быть джентльменом (именно так он обозначил свое социальное положение в связи с крещением своей младшей дочери), но не имел для этого средств. Уморительный Уилкинс Микобер в «Дэвиде Копперфилде», которого кредиторы упрятали в тюрьму за долги, дает молодому герою такой ценный совет: «Ежегодный доход двадцать фунтов, ежегодный расход девятнадцать фунтов, девятнадцать шиллингов, шесть пенсов, и в итоге — счастье. Ежегодный доход двадцать фунтов, ежегодный расход двадцать фунтов шесть пенсов, и в итоге — нищета»[3]. Возможно, и Джон Диккенс однажды изрек завет в таком роде, но сам он был способен ему следовать не больше, чем Микобер.

Его доходы регулярно возрастали, но он всегда умудрялся наделать новых долгов. У Диккенсов дом всегда был чуточку великоват, наряды — чуточку дороговаты, стол — чуточку чересчур роскошен по сравнению с их текущими возможностями. И когда «временные трудности» начинали доставлять слишком много забот, о них старались позабыть, устроив лишний раз праздник и говоря себе, опять же как Микобер, что «что-нибудь да подвернется». Этим «что-нибудь» почти всегда оказывался заем у госпожи Диккенс-матери или у семейства Барроу, который тут же тратился на очередную неразумную покупку.

В романах Диккенса полно людей с дырявым карманом типа его отца и далеко не все они так мягкосердечны, как Микобер. Герой «Холодного дома» Гарольд Скимпол, который поначалу кажется безобидным прихлебателем, оказывается бессовестным эгоистом. А Уильям Доррит, отец «Крошки Доррит», — жалкая личность, несмотря на свое краснобайство и очаровательные манеры. До самой смерти Джона Диккенса Чарлз будет страдать от его бесталанности, и ему не раз придется раскошелиться во избежание самого худшего. Эта катастрофическая беззаботность заставит писателя пройти через самую большую драму его жизни… но возможно, что именно она косвенным образом пробудила его гений.