Читаем Дикие груши онлайн бесплатно

Да простится мне «самоцитирование», но начну предисловие строками из другого предисловия — того, что предваряет одну из моих давних повестей:

«Эту дорогу я знаю наизусть, как любимое стихотворение, которое никогда не заучивал, но которое само запомнилось на всю жизнь… Иногда по утрам я выхожу из дому вместе с ребятами, которые в ранние часы бегут той самой дорогой. Мне кажется, что вот-вот сейчас из окна высунется мама и крикнет мне вдогонку с четвертого этажа: «Ты забыл на столе свой завтрак!» Но теперь я уже редко что-нибудь забываю, а если бы и забыл, не очень-то прилично было бы догонять меня криком с четвертого этажа: ведь я уже давно не школьник… Помню, однажды мы с моим лучшим другом Валериком сосчитали зачем-то количество шагов от дома до школы. Теперь я делаю меньше шагов: ноги у меня стали длиннее. Но путь продолжается дольше, потому что я уже не могу, как раньше, мчаться сломя голову. С возрастом люди вообще чуть-чуть замедляют шаги, и чем человек старше, тем меньше ему хочется торопиться… Я уже сказал, что часто по утрам иду вместе с ребятами дорогой моего детства. Я заглядываю в лица мальчишкам и девчонкам. Они удивляются: «Вы кого-нибудь потеряли?» А я и в самом деле потерял то, что уже невозможно найти, отыскать, но и забыть тоже невозможно: свои школьные годы. Впрочем, нет… Они не стали только воспоминанием — они живут во мне. Хотите, они заговорят?»

Сборник повестей даргинского писателя Магоме́да-Расу́ла пробудил во мне острое желание вновь мысленно вернуться в пору отрочества, юности. Значит, произведения эти обладают талантом «пробуждать», значит, проникают глубоко в сердце.

Помню, один западный журналист спросил: «А не слишком ли вы, советские писатели, романтизируете своих юных персонажей? И вообще, не приукрашиваете ли вы истоки, с которых начинается человеческая жизнь?» Я ответил: «А не приукрашивал ли эти истоки Виктор Гюго, посылая на баррикады Гавроша? А не идеализировал ли эти самые истоки Марк Твен, рассказав о Томе Сойере, энергия добра и справедливости которого неиссякаема, хоть и прикрыта чуть-чуть мальчишеской бравадой? А не идеализировал ли этот изначальный период бытия человеческого бессмертный Толстой, с горечью и восторгом поведав нам об отваге Пети Ростова? Нет, мы ничего не приукрашиваем! Мы просто хотим, чтобы наши дети, наше юношество верили рожденным летать, а не ползать, рожденным творить, а не разрушать, рожденным спасать, исцелять, а не убивать и душить!»

Магомед-Расул тоже ничего не приукрашивает — его повести посвящены сложным и даже драматичным событиям, но они одухотворены верой в добро и в его победу (неминуемую победу!) над злом.

Этой же верой была проникнута и книга писателя, изданная на русском языке, — повесть «Раненая ласточка». Меня, помнится, порадовало органичное сочетание неповторимого национального своеобразия со смелым вторжением в проблемы воспитания, волнующие каждого из нас. То же счастливое сочетание и в повестях, составляющих этот сборник…

Я сказал, что в произведениях Магомеда-Расула немало драматичного. И это закономерно: лишь в преодолении сложностей, трудностей и проявляется характер человека, проявляется мужество, способность перечеркнуть дурное в себе самом и подняться на вершины честности, благородства, самоотверженности.

Пожалуй, самое трудное в литературе — это воссоздание человеческих характеров. Мне чудится, право же, что юные и взрослые герои Магомеда-Расула — мои соседи по дому, хотя живут они «за горами, за долами», в дагестанских аулах и городах.

Читая повести, невольно вспоминаешь крылатую фразу о том, что «краткость — сестра таланта», и о том, что в подлинном произведении искусства словам должно быть тесно, а мыслям просторно. Уроженец знаменитого даргинского аула златокузнецов Кубачи́, Магомед-Расул семи лет от роду взял в руки резец гравера. Однако мастером-ювелиром он не стал. «С книгой и карандашом, — говорит писатель, — стал дружить больше, чем с резцом». Но потомственное мастерство художника-златокузнеца словно бы в крови у писателя. Труд ювелира требует выдержки, предельной выверенности каждого движения. Писатель стремится к такому именно мастерству… И многого достиг на этом пути!

Магомед-Расул после окончания Дагестанского педагогического института, вернувшись в родной аул, несколько лет учительствовал. А потом как бы соединил призвание учительское с призванием литературным: ведь и в книгах своих он остается педагогом!

Магомед-Расул закончил Высшие литературные курсы при Литературном институте имени М. Горького в Москве. Он занимался в семинаре, руководил которым большой мастер детской литературы и мой незабвенный друг Лев Кассиль. Ныне Магомед-Расул — главный редактор детского журнала «Соколенок», выходящего в Махачкале на пяти языках. Думаю, что эта благородная деятельность не мешает, а, наоборот, помогает его деятельности писательской.

О чем повести Магомеда-Расула? Не буду предварять ваше знакомство с героями даргинского писателя, которые, хоть и «литературные», но шагнули на книжные страницы из самой жизни. Скажу лишь: это знакомство будет интересным и очень полезным! Потому что все творчество писателя устремлено к одной высокой цели — он хочет помочь своим юным друзьям вырасти людьми рыцарски благородными, способными не только на высокие слова, но и на высокие поступки, на дела, достойные уважения.

М. Горький называл советскую детскую и юношескую литературу «великой державой». Называл и потому, что она высокогуманна, прогрессивна в самом истинном значении этих слов, и потому, что она издается огромными тиражами, и потому, что как бы вбирает в себя все без исключения жанры (прозу, поэзию, драматургию, приключения, фантастику). И еще потому, что это — многонациональная литература! И в многонациональной этой литературе ясно звучит талантливый голос даргинского писателя Магомеда-Расула!

Анатолий Алексин

Бабушка подошла к спящему у окна внуку. Молча постояла возле кровати. Вчера, когда Ома́р приехал в аул, ей показалось, что он нездоров: бледность и одутловатость его лица напоминали ей подошедшее тесто. Разве таким должен быть ее внук?!

Сейчас, во сне, внук разрумянился, посвежел, и бабушка подумала про себя, как все-таки целебен горный воздух: только ночь прошла, а ребенка не узнать…

Муха, словно миниатюрный вертолет, деловито жужжа, сделала несколько кругов над головой спящего мальчика. Осторожным движением бабушка отогнала муху и вдруг почувствовала, как ей захотелось ухватить Омарчика за подбородок и ласково потрепать. Именно так она будила своего младшего сына, отца Омара. Между прочим, Омар унаследовал круглый подбородок с ямочкой посередине у отца, а тот — у своего отца, деда Хасбула́та.

— Спи, Омарчик, спи, соколенок мой! Пойду займусь хозяйством, — растроганно произнесла бабушка и потихоньку исчезла за дверью.

Если говорить честно, Омар давно проснулся. Просто не хотелось вставать, и он лежал с закрытыми глазами, наслаждаясь свободой, тем, что не надо никуда торопиться, что никто не будет с утра перечислять его обязанности и составлять перечень дел на день.

Едва бабушка ушла, в комнату влетел пушистый рыжий котенок. Не проявив к Омару никакого интереса, он с азартом охотника заскакал возле увешанной фотографиями стены. Омар открыл глаза. Оказывается, котенок ловил солнечных зайчиков. Ветер за окном раскачивал деревья в палисаднике, и солнечные зайчики затейливо прыгали по стене.

— Вот дурачок! — засмеялся Омар и вскочил с постели.

Зевая и потягиваясь, он подошел к окну. За окном открывался большой сад, в котором чего только не было! Груши, яблони, боярышник, орешник, мушмула… Посередине сада кто-то даже посеял колосистую пшеницу. А вместо забора сад окружали густо переплетенные кусты смородины, крыжовника, терна и шиповника.

Подросток в полосатой кепке, повернутой козырьком назад, и щеголеватой рубашке в черно-белую полоску с закатанными выше локтей рукавами удобно устроился на старой сучковатой груше.

Распахнув окно, Омар крикнул сердито:

— Эй! А ну, слезай и катись отсюда!

— Ты что, с Луны свалился? — удивился подросток, раздвигая ветви груши и высовывая голову.

— Не свалился, а спустился по лестнице, — улыбнулся Омар, сразу представив себя героем цветного мультика, спускающимся с Луны по длиннющей веревочной лестнице.

— Ишь, джигит!

— А ты — просто воришка! — презрительно сказал Омар, полагая, что ему не годится шутить с жуликом, забравшимся в сад.

— Я — воришка?

— Вот именно!

— А ты-то кто? — Подросток надкусил грушу и скорчил мину.

— Я — хозяин сада!

— Ты что, муравей?

— Сам ты муравей! При чем тут муравей? Что ты мне голову морочишь? Слезай давай поживее!

— А если не слезу?

— Выпрыгну из окна и проткну тебя шпагой!

— Стало быть, ты — д’Артанья́н?

— Да вот! Занимаюсь фехтованием! Понял?

— Как не понять! Значит, от этого у тебя язык вырос длинный, а руки короткие… Спускайся сюда, раз ты такой смелый.

— Подожди, вернется бабушка — я тебе покажу!

— Д’Артаньян ждет бабушку! Он мне покажет потом, кто он такой, — насмешливо запел подросток, беззаботно болтая ногами. — А не скажешь ли еще, при чем здесь бабушка?

— Не могу же я квартиру бросить открытой.

— А ты что же — замок повесить хочешь?

— Умный больно! Небось обворуют — ты отвечать не будешь. Вон у нас дома два замка врезаны, и то мама боится, что воры залезут, когда нас нет.

— Где это у вас?

— В городе.

— A-а погоди-ка, погоди… Уж не ты ли внук дедушки Хасбулата? Омарчик?

— Не Омарчик, а Омар!

— Так я тебя помню, Омарчик. Тебя привозили совсем маленького. Я еще тогда в младших классах учился. Ты так забавно говорил: одно слово по-дарги́нски, три — по-русски. Не помнишь, наверное? А у нас быстро научился. И сейчас неплохо говоришь? Сразу и незаметно, что городской!

— Папа и мама со мной только по-даргински разговаривают.

— Ну и правильно! А то приезжают в родной аул и как иностранцы со своими односельчанами объясняются.

— Дедушка считает: тот, кто забывает родной язык, не уважает собственных предков.

— Дедушка Хасбулат знает, что говорит. Дома он?

— Давно ушел. Навес над источником строит. Бабушка вернется, мы пойдем ему помогать. Хочешь с нами?

— Не могу сегодня — дела у меня, — подросток неторопливо спустился с дерева. — А ты к нам надолго?

— На сколько захочу.

— Ну, пока. Кстати, меня Кари́мом зовут. Еще встретимся!

Карим надкусил новую грушу и тут же выплюнул — видно, опять попалась кислая, незрелая. Помахав Омару рукой, он вышел из сада.

И тут Омар заметил, что в колючем заборе есть аккуратная калитка. Почему же дедушка ее не запирает? Мало ли кто может войти! Да. И этот парень вел себя довольно нахально. Жаль, что он, Омар, сразу не сумел поставить его на место. Ну, да они, судя по всему, еще увидятся…

Омар вышел из кунацкой[1] в коридор и остановился: из столовой, двери которой были прикрыты, доносился бабушкин голос. Слов Омар разобрать не мог, но, похоже, бабушка разговаривала с ребенком, скорее всего, с девочкой. Голос у нее был ласковый, нежный…

Омар потихоньку заглянул в дверь. Бабушка сидела в дальнем углу комнаты спиной к двери и своей большой фигурой загораживала от Омара ребенка. Чей же это малыш?

Он кашлянул и, здороваясь с бабушкой, шагнул в комнату.

Бабушка испуганно повернулась к нему, что-то поправила на тумбочке, перед которой сидела, и тотчас же встала. Ласково погладив Омара по голове, она спросила, хорошо ли он спал, что ему снилось… Потом она подтолкнула Омара к столу и торопливо вышла из комнаты.

Омар кинулся к тумбочке, приподнял маленький цветастый платок, наброшенный бабушкой, и разинул рот: под платком лежала хорошенькая кукла с яркими щеками, кудрявыми черными волосами и блестящими глазами. На кукле было красивое платье из красного шелка, такое же длинное и широкое, какое носила сама бабушка.

«Вот это да! Что же, бабушка до сих пор в куклы играет, что ли?» — подумал Омар.

Кукла была удивительно похожа на его любимую тетю Салиха́т. Тетя Салихат ослепла много лет назад. Но глаза у нее остались такие же большие и блестящие, как прежде. Поэтому Омар до сих пор верил, что однажды утром тетя Салихат встанет и окажется, что слепота отступила, она все видит.

Папа с мамой возили тетю в Москву к знаменитому глазному врачу. Но приехали расстроенные и сказали: «Раз этот врач не смог, значит, и аллах не поможет!»

С тех пор Омар мечтал стать великим глазным врачом.

Тетя Салихат очень добрая. Омар даже думает, что она любит его больше, чем мама. Что бы он ни сделал, она никогда его не ругает. В трудные минуты тетя Салихат просто погладит его по голове, и Омар успокаивается. На душе становится легко. Хочется стать хорошим, добрым и никогда больше никого не огорчать…

Надо же, как похожа эта кукла на тетю Салихат! Омар осторожно потрогал пальцами глаза куклы. Глаза были холодные, словно металлические. Ах вон что! Оказывается, глазами кукле служили серебряные пуговички с чернью посередине. Омар помнит, что такие пуговицы он видел на дедушкиной черкеске с газыря́ми[2].

Услышав шаги возвращающейся бабушки. Омар быстро положил куклу на тумбочку, накинул на нее платок и пошел навстречу бабушке, чувствуя смутную вину.

Бабушка принесла внуку завтрак: горшочек кислого молока со сметаной, только что из погреба, и румяную булочку, испеченную в таруме[3]. Бабушка поставила все это на стол, достала расписную деревянную ложку:

— Садись, внучек!

Подняла куклу вместе с платком и вынесла в другую комнату.

Омару не терпелось спросить о кукле, но он не решился, подумав, что бабушке вопрос может не понравиться. К тому же были и другие вещи, которые его интересовали. И он сказал:

— Значит, не обязательно каждое утро есть манную кашу?

— У меня нет манной крупы, внучек.

— И рыбьего жира нет?

— А есть такой жир?

— Тебя никогда не поили?

— Я его в глаза не видела.

— Счастливая! А меня каждое утро заставляют пить. Такая мерзость! Я согласился в аул поехать, когда мама пообещала, что рыбий жир они дома оставят.

— Зачем же заставлять, если он такой противный?

— Полезный, говорят. Витаминов много.

— У нас тебе молоко и сад все заменят — и кашу, и рыбий жир, и витамины.

Омар откусил кусок хрустящей булки и запустил ложку в горшочек с кислым молоком. Ого, как вкусно!

— Бабушка! — вдруг неожиданно для самого себя сказал Омар. — Ты помнишь дедушкину черкеску с серебряными пуговицами и газырями?

Мысль о кукле все-таки не давала ему покоя.

— Как же не помнить, внучек?.. Зачем она тебе?

— Дедушка ее еще носит?

— Не носит, внучек. А уж как она ему идет! Такой он в ней молодой и стройный. Не модно, говорит. Все теперь стали как городские одеваться — и дети и взрослые. А дедушка черкеску надевает только когда в клубе самодеятельность выступает…

— А пуговицы и газыри выбросили?

— Как это выбросили? С газырями дедушка и по сей день не расстается — с собой в кармане носит.

— А пуговицы?

— Пуговицы? — Бабушка с удивлением посмотрела на внука. — Зачем тебе пуговицы?

— Просто так.