Читаем Дикари Гора онлайн бесплатно

John Norman

SAVAGES OF GOR

Copyright © 1982 by John Norman

Переведено специально для группы «Джон Норман»

— Сколько их там? — спросил я Самоса.

— Двое, — ответил он.

— И они, в самом деле, живы? — переспросил я.

— Да, — подтвердил мой собеседник.

Во второй ан, задолго до рассвета, посланец Самоса прибыл во внутренний двор-озеро моего дома в городе каналов Порт-Каре. Это место — база множества пиратских кораблей, бич моря Тассы, это мрачный драгоценный камень в ее мерцающих зеленых водах. Дважды он ударил по створке морских ворот, тупым концом своего копья, сделанного из дерева Ка-ла-на. Он предъявил перстень с печаткой, принадлежавший Самосу из Порт-Кара, первому капитану совета капитанов. Проснуться у меня получилось быстро. Утро, в начале весны, было холодным.

— Надвигаются тиросцы? — Я спросил белокурого гиганта Турнока — бывшего крестьянина, пришедшего, чтобы разбудить меня.

— Я так не думаю, Капитан, — ответил он.

Девочка что была около меня, испуганно натянула меха по самое ее горло.

— Замечены рейдеры Коса? — спросил я.

— Вряд ли, Капитан.

Рядом со мной звякнул металл. Это дернулась цепь, прикрепленная к ошейнику моей девчонки. Под мехами она была раздета. Цепь соединяла ее широкий стальной ошейник с рабским кольцом в ногах моей постели. Тяжелая цепь.

— Значит, он пришел по делу, не касающемуся дел Порта-Кара? — поинтересовался я.

— Я думаю, что скорее всего, нет, Капитан, — отозвался Турнок. — Мне кажется, что он прибыл совсем не по делам Порта-Кара.

Он стоял у двери, и маленькая масляная лампа освещала его бородатое лицо.

— Это были спокойные времена, — пробормотал я, — пожалуй, они продлились слишком долго.

— Капитан? — переспросил он.

— Ничего, — не стал я объясняться.

— Еще так рано, — прошептала девушка рядом со мной.

— Тебе не давали разрешения говорить, — прикрикнул я ей.

— Простите меня, Господин, — пролепетала она.

Я резко сдернул тяжелые меха с моей каменной лежанки. Девушка быстро подтянула вверх свои ноги и откатилась в сторону. Сидя на краю кровати, я рассматривал ее сверху вниз. Она пыталась прикрыться от глаз Турнока, и я подтянул ее к себе.

— О-о-о, — вздохнула она.

— Вы встретитесь с ним в зале для приемов? — спросил Турнок.

— Да, — ответил я.

— О-о-о, — простонала девушка. — О-о-о!

Теперь, когда она перевернулась на спину, стало хорошо видно небольшое, красивое клеймо в верхней части ее левого бедра, чуть ниже ягодицы. Я поставил его сам, еще, когда был в Аре.

— Хозяин, я могу говорить? — спросила она.

— Да, — разрешил я.

— Но мы не одни, — сказала она. — Здесь есть посторонний!

— Тогда, молчи, — ответил я ей.

— Да, мой Господин, — простонала рабыня.

— Вы скоро туда подойдете? — спросил Турнок.

— Да, — ответил я ему. — Скоро.

Девушка со страхом смотрела на Турнока через мое плечо. Потом она прижалась ко мне, закрыла глаза, задрожала и расслабилась. Когда она вновь взглянула на Турнока, она сделала это так, как делает принужденная к покорности рабыня, сжатая в мужских руках.

— Я сообщу посланцу Самоса, что Вы подойдете с минуты на минуту, — сказал Турнок.

— Да, — подтвердил я.

Тогда он покинул комнату, поставив масляную лампу на полку около двери.

Я смотрел вниз в глаза девушки, удерживаемой в моих руках.

— Вы сделали меня рабыней, — сказала она.

— Ты и есть рабыня, — заметил я ей.

— Да, мой Господин, — согласилась она.

— Ты должна привыкнуть к своему рабству, во всех его гранях, — сказал я ей.

— Да, мой Господин, — ответила моя рабыня.

Я отстранился от нее, и сидел на мехах с краю кушетки.

— Девушка благодарна, что Хозяин прикоснулся к ней, — сказала она.

Я не отвечал. Благодарность рабыни — ничего не значит, как и сама рабыня.

— Еще так рано, — прошептала она.

— Да, — согласился я.

— И очень холодно, — сказала она.

— Да, — я вновь согласился с ней. Угли в жаровне, стоящей слева от большой каменной софы за ночь прогорели. В комнате было промозгло, от водоема внутреннего двора и каналов тянуло холодом. Стены, возведенные из крупных камней, также, быстро остывали и добавляли сырости, да и узкие окна, забранные защитными решетками, тепла не добавляли, хотя и были затянуты кожаными драпировками с пряжками. Мои ступни чувствовали влагу на плитах пола. Я не давал рабыне разрешения, залезать ко мне под одеяло, и она не была столь смела или глупа, чтобы попросить на это разрешение. Но я был снисходителен к ней этой ночью. Я не собирался оставлять ее голой на каменном полу, в ногах моей постели, под тонкой простыней, где из комфорта была только тяжелая стальная цепь.

Я поднялся с софы и подошел к бронзовой купальне, в углу комнаты, напоенной холодной водой. Присел на корточки, и поплескал ледяной водой на лицо и торс.

— Что происходит, мой Господин, — спросила девушка, — почему этого человека из дома первого капитана Порт-Кара Самоса, прислали столь рано и так тайно?

— Пока не знаю, — ответил я. Я досуха обтерся полотенцем, и повернулся, чтобы полюбоваться на нее. Рабыня полулежала на боку, опираясь на левый локоть. Цепь, связывающая ее ошейник с рабским кольцом, установленным в ногах софы, лежала перед ней.

Под моим взглядом, она встала на колени, опершись ягодицами на пятки, широко расставив колени, выпрямив спину, подняв голову и положив руки на бедра. Это — обычная поза коленопреклоненной рабыни.

— Даже если бы Вы знали, то Вы не сказали бы мне, не так ли? — спросила она.

— Нет, конечно, — согласился я.

— Я — рабыня, — сказала она.

— Да, — подтвердил я.

— Мне было хорошо с Вами, — сказала она, — и как рабыне тоже.

— Так и должно быть, — усмехнулся я.

— Да, Хозяин, — согласилась девушка.

Я тогда возвратился к софе, и сел на край. Она спустилась с постели, чтобы встать на колени на полу передо мной. Я смотрел на нее сверху вниз. Как прекрасна была эта порабощенная женщина.

— Возможно, — заметил я, — Ты могла бы поразмышлять о том, что за дело привело эмиссара Самоса из Порта-Кара в мой дом этим утром?

— Я, Господин? — спросила она, испуганно.

— Да, ты, — сказал я. — Ведь это Ты когда-то служила Кюрам, противникам Царствующих Жрецов.

— Я рассказала все, что знала, — воскликнула она. — Я рассказала все в темницах Самоса! Я была в ужасе! Я ничего не скрыла! Я выдала Вам всю информацию!

— Да, после чего Ты стала бесполезна, — заметил я.

— Кроме, возможно, того что я могла бы понравиться мужчине как рабыня, — заметила она.

— Да, это точно, — улыбнулся я.

Самос лично издал приказ о ее аресте и порабощении. В Аре я предъявил этот документ ей, и сразу после этого, поскольку она понравилось мне, осуществил задуманное. Когда-то она была мисс Элисией Невинс, землянкой, агентом Кюров на Горе. Тогда, в Аре, городе, из которого я был изгнан, я поймал ее и сделал своей рабыней. В ее собственном доме она была мною схвачена, раздета и закована в кандалы. В ее же доме, пока было время, я выжег ей клеймо, и заключил ее прекрасную шейку в блестящее, несгибаемое кольцо рабства. До наступления темноты, и моего бегства из города, я еще успел, проткнуть ее уши, что здесь является последней стадией унижения и рабства. В гореанском образе мышления, это ясно дает понять, что перед тобой рабыня.

В глазах гореан проколотые уши, этот видимая рана, нанесенная, для одевания чувственных и варварских украшений, обычно расцениваются как эквивалент, используемый для наиболее практических целей — это приговор к безвозвратному рабству. Обычно уши прокалывают только самым дешевым или наоборот наиболее чувственным рабыням. Большинством гореан это рассматривается, как более оскорбительная и унизительная метка, чем прокол носовой перегородки, использующийся для установки кольца и поводка. Действительно, ведь такое отверстие не заметно со стороны. Некоторые рабыни, конечно, имеют и те и другие проколы.

Их хозяева, таким образом, могут выбрать украшения их прекрасной собственности, по своему вкусу. Интересно, что прокол носа в некоторых местностях распространен больше чем в других, и некоторые народы используют его чаще, чем другие. В отношении кольца в носу, также, нужно упомянуть, что среди Народов Фургонов, даже свободные женщины носят такие кольца. Это, однако, редкость на Горе. Кольцо в носу, чаще всего, носится рабынями.

Эти кольца, и для ушей и для носа, к тому же служат не просто в качестве украшений. Они также играют свою роль в возбуждении женщины. Щекотание боков шеи под ушами девушки — чувствительной области ее тела, свисающими серьгами, стимулирует пробуждение ее плотских желаний. Эта область довольно чувствительна к легким прикосновениям. А если серьги сделаны более чем из одной детали, то тихие звуки, возникающие при движении, также, могут вызвать возбуждение. Соответственно, серьги при движении нежными касаниями, а иногда и звуками, настойчиво, коварно и сладострастно, заводят женщину, на сознательном и на подсознательном уровнях, что держат ее в состоянии постоянной сексуальной готовности. Легко понять, почему свободные гореанские женщины не носят их, и почему они, обычно, одеваются только на самых неуважаемых рабынь. Все выше сказанное, также, касается и проколотого носа, ведь кольцо слегка касается, очень чувствительной области верхней губы девушки. Проколотый нос, само собой, еще и ясно дает понять невольнице, что она — домашнее животное. Многих домашних животных на Горе метят подобным образом.

И вот девушка, стоящая на коленях передо мной, когда-то Элисия Невинс, когда-то надменная, красивая и гордая агентесса Кюров, а теперь всего лишь моя очаровательная рабыня, потянулась к моим сандалиям.

Она прижалась к ним губам, целуя их, и затем, опустив голову вниз, начала завязывать их на моих ногах. Она была довольно привлекательна с тяжелым железным ошейником и цепью на шее, стоящая на коленях передо мной, выполняющая эту непритязательную работу. Я тем временем задавался вопросом, зачем прибыл эмиссар Самоса.

— Ваши сандалии завязаны, Господин, — сказала девушка, поднимая голову, и вновь становясь на колени.

Я пристально посмотрел на нее. Приятно все-таки владеть женщиной.

— О чем Вы думаете, Хозяин? — спросила она.

— Я вспомнил, — ответил я, — первый раз, когда я использовал Тебя для своего удовольствия. — А Ты, помнишь, как это было?

— Да, Хозяин, — вздохнула она. — Я никогда этого не забуду. И это был не только первый раз, когда Вы взяли меня для своего удовольствия. Это был первый раз, когда вообще кто-либо использовал меня для своего удовлетворения.

— Насколько я помню, — сказал я, — Ты хорошо отдалась, для новообращенной рабыни.

— Спасибо, Господин, — поблагодарила она. — И пока Вы ждали темноты, чтобы сбежать из города, коротания времени, Вы заставили меня отдаваться снова и снова.

— Да, — согласился я. А потом, когда стемнело, и я счел побег достаточно безопасным, то привязал ее голой, животом вверх, к седлу моего тарна, и, избегая патрулей, выскользнул из Ара. Я возвратился в Порт-Кар, где швырнул ее, связанную рабыню, к ногам Самоса. Он бросил пленницу в одну из своих женских темниц, где мы и допросили ее. Мы узнали тогда много нового.

После того, как мы выжали из нее всю информацию, что ей была известна, она стала ненужной, и могла быть брошена связанной и голой в каналы на съедение уртам, или, возможно, по нашему выбору, сохранена в качестве рабыни.

Она была миловидна. И я доставил ее, в мой дом, обездвиженную и с завязанными глазами. Когда покровы сдернули, она оказалась у моих ног.

— Ты действительно благодарна, что тебя оставили в моем доме? — спросил я.

— Да, Господин, — ответила она, — и особенно благодарна, что Вы сочли меня достойной, чтобы держать какое-то время Вашей собственной рабыней.

Ничто так не удовлетворяет женщину, как ее собственное рабство.

После того, как я использовал ее, я поместил со своими другими женщинами. Большинство из них доступно моим мужчинам, так же как мне самому.

— Рабыня благодарна, — сказала она, — что этой ночью Вы приковали меня к Вашему рабскому кольцу.

— Кто благодарен? — спросил я.

— Элисия благодарна, — ответила она.

— Кто такая Элисия? — переспросил я.

— Я — Элисия, — сказала она. — Это — кличка, которую мой Господин счел подходящей для меня.

Я улыбнулся. Рабы, не более чем домашние животные, и не имеет прав на выбор имени. Их называет хозяин. По моему решению, она носила свое бывшее имя, но теперь это только рабское прозвище, кличка домашнего животного.

Я встал, и стянул одно из меховых покрывал с софы. Пересек комнату, и поясом, закрепил мех на себе. Кроме того, с торчащего из стены крюка, я снял ножны с ее вложенным в них коротким мечом. Я вытащил клинок из ножен, протер его об мех, что был на мне, и вернул меч в ножны. Лезвие всегда следует протирать, чтобы удалить с него капли влаги. Большинство гореанских ножен не защищают от сырости, поскольку в этом случае меч будет сидеть в них слишком туго, что создаст сложности при выхватывании, и может стоить жизни в бою. Я перебросил ремень ножен через левое плечо, гореанским способом. Таким образом, чтобы ремень ножен, не мешал выхватывать клинок, в противном случае можно запутаться в снаряжении, а это также может привести к поражению в бою. На марше, кстати, и в некоторых других ситуациях, регулируемый ремень, обычно, помещается на правое плечо. Это уменьшает его скольжение при движении.

В обоих случаях, конечно, это верно для правши, ножны в левом бедре, обеспечивают удобное и быстрое выхватывание меча поперек тела.

Я тогда пошел снова в сторону устланной мехом, большой каменной кровати, рядом с которой, на полу, прикованная цепью за шею, стояла на коленях красивая рабыня.

Я встал перед нею.

Она легла на живот, и мягко обхватив мои лодыжки руками, покрыла мои ноги поцелуями. Ее губы, и ее язык, были теплыми и влажными.

— Я люблю Вас, мой Господин, — прошептала она, — я принадлежу Вам.

Я отстранился от нее. — Ползи в ноги постели, приказал я ей, — и лежи там.

— Да, Господин, — отозвалась она. И поползла на руках и коленях, в ноги софы и, свернулась там, на холодных плитах пола.

На пороге, я остановился и оглянулся назад, и полюбовался на нее. Она, свернулась калачиком на холодных и влажных плитах пола, в ногах софы, прикованная мною цепью за ошейник.

Крошечная масляная лампа, оставленная Турноком на полке у двери, слабо освещала спальню.

— Я люблю Вас, мой Господин, — прошептала она, — я принадлежу Вам.

Я отвернулся и покинул комнату. За несколько ан до рассвета, мужчины зайдут в комнату и отстегнут ее от рабского кольца, чтобы позже, поставить ее работать вместе с другими невольницами.

— Сколько их там? — спросил я Самоса.

— Двое, — ответил он.

— И они, в самом деле, живы? — переспросил я.

— Да, — подтвердил мой собеседник.

— Мне кажется это не самое благоприятное место для встречи, — заметил я.

Мы находились в руинах полуразрушенной тарноводческой фермы, возведенной на широкой возвышенности, на краю ренсовых болот, приблизительно в четырех пасангах от северо-восточных ворот Порта-Кара, в дельте реки.