Читаем Дикая жизнь онлайн бесплатно

© Сапцина У., перевод на русский язык, 2017

© ООО «Издательство «Э», 2017

На каникулах, перед началом жуткого семестра, в горном лагере нашей школы произошло два из ряда вон выходящих события.

Моей фотографией заклеили огромный рекламный щит на перекрестке у Сент-Килды.

И я поцеловалась с Беном Капальди.

Как минимум дважды в год моя крестная, известный продюсер в сфере рекламы, приезжает в Мельбурн из Нью-Йорка повидаться с родными и давними друзьями, такими как мы.

Ее имя Биби, как сигнал машины, но мы зовем ее Биб.

Детей у нее нет, поэтому все внимание, которое она могла бы уделять им, достается мне, и если уж совсем начистоту, его не очень-то много. Но это, что называется, «качественное время». И такие же качественные подарки. Особенно это было заметно в моем детстве. Когда мне исполнилось пять лет, она организовала мое усыновление пупса в «Шварце». И сфотографировала меня в «яслях» – у них и вправду продавщиц одевают нянями, – а я потом показывала эти снимки в школе.

Тогда-то и началась моя дружба с Холли. Когда она смотрела на мою куклу Мэгги Макгрегор – у которой была своя бутылочка, памперсы, дизайнерские одежки, свидетельство о рождении и автокресло, – я видела, как в ее душе идет борьба. Между собой боролись ревность-ненависть и восхищение-зависть, и, к счастью для меня, победу одержали восхищение-зависть. С Холли хорошо дружить, но наживать такого врага, как она, опасно.

Мы блаженствовали в домике на пляже, окутанные приятным флером съеденного лимонного кекса с маком и выпитого чая, и болтали о том, что надо бы отыскать мокрые купальники и устроить пронзительно-холодное весеннее купание, и вообще, есть ли у акул предпочтительное время приема пищи? Я валялась на полу, задрав ноги на кресло. Ногти, накрашенные «Титаниумом» – темно-лиловым! – сохли как надо.

Я только что отложила «Отелло», чтобы сыграть разок в «Энгри бердс». Моя сестра Шарлотта, все еще вредина в свои тринадцать, нарочно громко расхохоталась над какой-то эсэмэской – наверное, надеялась, что кто-нибудь из нас спросит, что там смешного. Папа разгадывал какой-то мудреный кроссворд. Мама отвечала на электронные письма на ноутбуке, хоть и считалось, что она на отдыхе. «Венерические болезни не дремлют», – ответила она, когда я напомнила ей, для чего существует отпуск. Жуть.

Раньше она была обычным лечащим врачом, получала все больше каких-то непонятных сертификатов, потом ударилась в политику и сферу общественного здравоохранения, и вот теперь практически правит миром из клиники «Освободим мир от ЗППП» в Фицрое.

Если вам кажется, что есть место, куда еще стыднее приходить к маме на работу, чем в венерологическую клинику, – напрасно, потому что такого места нет вообще.

Но Холли обожает это место. Мы ходили туда после уроков в последний день семестра – срочно понадобились деньги на мороженое, чтобы хватило сил прочесывать «Сейверс»[1], – а когда вышли оттуда на улицу, какую-то старушку при виде нас аж перекорежило. Холли невозмутимо припечатала ее: «Ну мы хотя бы лечимся».

Биб сидела на уютном диване, обитом красивой тканью в «турецких огурцах» из Гильдии дизайнеров, купленном мамой по ее настоянию лет десять назад, а теперь уже слегка потертом и поблекшем, и листала в сети каталог какого-то модельного агентства, комментируя: «Никакая, никакая, унылая, как с панели, так себе, фу, тощая, никакая…» Потом застонала и вытянула ноги в черных джинсах.

– Куда девались интересные девчонки?

– После вас двоих разбили форму, – отозвался папа, имея в виду Биб и маму. Папе комплименты никогда не даются – он просто не настолько обаятельный.

– Ну спасибочки, – сказала я, думая, что «интересные» – это вообще-то не бог весть что.

Хоть я и не думала обижаться, прозвучало это, наверное, так, что, когда я подняла голову от экрана, все взгляды были устремлены на меня. Да еще перевернутые, ведь я лежала на полу. А когда я расплела ноги и села, меня как будто окружили вспыхивающие лампочки и стрелки. Все по-прежнему смотрели на меня. Таращились во все глаза. А я пожалела, что не промолчала, потому что мама наверняка сейчас вспомнит, что я еще не разгрузила посудомойку, и если у меня есть время валяться здесь, играя в «Энгри бердс» – что по маминой универсальной иерархии задач стоит намного ниже Чтения Обязательной Литературы к Следующему Семестру, – значит, и на посудомойку время найдется, и вообще, я должна помнить, что семья – это сообщество, и чтобы это сообщество функционировало…

Биб поднялась.

– Иди-ка сюда, детка, – позвала она и подвела меня к окну. И присмотрелась ко мне, как-то странно хмурясь и щурясь. – Чем это ты убрала все свои прыщи?

– Роаккутаном, – ответила я. – Только все сохло – кожа, глаза и рот.

– Пока не отрегулировали дозу, – вмешалась доктор Мама.

– А где «арматура», которую ты носила во рту? – продолжала расспросы Биб.

– Сняли на прошлой неделе, – я провела языком по зубам, до сих пор удивляясь, какие они гладкие и скользкие.

– Сними-ка очки.

Я сняла.

– Ты же красавица. Как я раньше этого не замечала?

Потом она сказала, что это был момент истины.

– Может, потому, что тебе был дорог даже темный облик мой, – предположила я, исковеркав «Отелло».

– Вот именно, лапочка, – подтвердила Биб.

– У нее нос острый, как у ведьмы, – заявила Шарлотта.

– Нормальный у нее нос, – возразил папа, которому, похоже, невдомек, что «нормальный» – это почти оскорбление.

– Только если тебе нравятся огромные носищи, которые никто не любит, – возразила Шарлотта.

– У нее есть харизма, – заявила Биб. – Именно это мне и нужно.

– Ты точно про нее говоришь? Про мою сестру? Сибиллу Куинн? – недоверчивый голос Шарлотты стал пронзительным. – Да она же буэ! Полное буэ!

– Не смей так говорить, – заявила мама, которая сама лишь недавно узнала, что значит «буэ», да и то потому, что сама так сказала, вот я и решила объяснить ей. Она ответила: «Да? Какая жалость! А я думала, это что-то вроде необидного способа сказать «страшненькая». Ничего странного, ведь раньше она считала, что «лол» – это «люблю, обнимаю, люблю». И ставила его в подпись ко всем текстам подряд, пока я несколько лет назад не просветила ее.

– Мне не нужны миленькие подделки, я хочу своеобразия. Мне нужна личность! – продолжала Биб.

– Для чего?

– Для запуска в продажу парфюма. На рекламный щит и кампанию в журналах. Jeune Femme Sauvage[2], – она рылась в новейшей дизайнерской версии волшебной сумки, куда у нее помещался целый офис. Вытащила фотоаппарат, сфотографировала меня несколько раз и уставилась в экран. – То что надо. Господи, как же ты похожа на свою маму!

– Что, такая же старая и замученная? Бедняжка, – сказала мама.

Мы посмотрели на нее. У мамы высокий лоб, тонкий нос и большой рот (в обоих смыслах). Волосы она не красит. Они подстрижены прямо и причесаны на косой пробор. Такого же цвета, как мои. То есть мышиного. Только она зовет его «крысиным», она ведь такая юмористка. А улыбка у нее правда классная. И она улыбнулась.

– Снимай. Дольше сохранится, – сказала она.

Биб сфоткала меня вместе с мамой. Мы обе улыбались. И я увидела, что, хотя я совсем не старая и не замученная, мы с ней правда очень похожи.

Мама обняла меня и шепнула мне на ухо:

– Посудомойка.

пятница, 28 сентября

После того как Фред…

суббота, 29 сентября

После того как Фред умер…

воскресенье, 30 сентября

После того как Фред умер, все мое время отнимали тупое неверие, бессмысленный хаос и терапия.

Психиатр Эстер говорила: ведите дневник, Лу, как насчет дневника, может быть, все-таки начнете вести дневник, Лу, подумайте об этом…

Мы постепенно готовились к переходу от преимущественно терапии к моему возвращению в школу. Подумать только: оказывается, нельзя просто взять и выйти из терапии. По крайней мере, взять и выйти из терапии не рекомендуется. И неважно, как бы тебе ни хотелось наконец покончить с ней.

Предстоит еще официально передать меня из рук в руки школьному психологу, имени которого я пока не знаю. Я окажусь новенькой, начну учиться с четвертого семестра. И весь семестр, целых девять недель, буду учиться в закрытой школе среди дикой природы.

Все время, пока продолжалась терапия, я злилась, – наверное, чтобы вытеснить свое чувство вины (горя?депрессии?) из-за всей этой истории с Фредом. Мы не пользуемся словом «депрессия» в привычном смысле, потому что, вот честно, если уж у меня нет причин для депрессии, понятия не имею, у кого они есть.

Наверное, Эстер, которая как-никак психиатр-специализирующийся-на-скорби-и-ее-воздействии-на-душевное-здоровье-молодежи, все-таки права насчет дневника.

Вот я и решила: и правда, почему бы не пописать что-нибудь?

Не хотите писать о своих Чувствах – пишите просто о Реальном Мире, что вы видите, что слышите… факты, предметы, все такое. Господи, значит, выворачиваться наизнанку необязательно? И обрекать себя на медленную смерть от миллиона крошечных порезов бумагой? Вот спасибо так спасибо.

Целыми ночами я ничего не делаю, только жду. Жду чего?

Можно сказать, что я слишком долго проводила в одиночестве много времени. Пожалуй, и правда уже пора начать общаться с тетрадкой. Дневник, ночник… ножник, ручник, вечник-свечник. В сущности, это то же самое, что разговаривать с самой собой, но это даже к лучшему, потому что мое сердце все еще в своей стране злости, куда нельзя больше никому.

«Изрежь его на маленькие звезды». С трудом верится, что это написал мужчина; настолько все хрупко.

Я целиком и полностью понимаю эту легкомысленную самоуверенность, эту влюбленность. Смех, когда оказываешься в объятиях отсутствующего возлюбленного. Если писать сочинение, скорее всего, ахнешь, заметив, что эту строчку можно прочитать, как предвосхищение смерти Ромео. Знамение.

Обожаю этот дробный ритм и угасающий присвист звезд. Представляю, как выдохнули эти слова, как записали их стремительно и твердо на толстой замусоленной бумаге, как пахли дегтем и плевались черными брызгами чернила. Настолько мощный смысл, заключенный в таком изысканном образе – это риск, взрыв, катастрофа.

Но если нет ни опасности, ни риска, это ведь не любовь, да?

Эстер я ни единым словом об этом не обмолвилась.

Мы с Фредом говорили об этом так же, как обо всем на свете, и решили, что до секса мы еще не доросли. А потом, строго говоря, им и занялись.

Потому что, конечно, разум говорит одно – «Пожалуй, все-таки не стоит», а тем временем душа – другое: «Я же тебя знаю», а тело – «Иди ко мне». Двое против одного.

Во всяком случае, мы были старше Ромео и Джульетты.

Фред провел исследования. Все по науке, как обычно. Презервативы чаще всего подводят из-за неправильного использования или в результате случайности. Мы решили, что тогда сразу же примем таблетку, какие принимают на следующий день. Еще мы решили, что никаких случайностей у нас не будет, и их у нас не было. Презервативы мы покупали по очереди. Ни в коем случае не рядом с домом.

Перейти на оральную контрацепцию означало бы вызвать бурные обсуждения. С моими мамами, чрезвычайно ответственными и в конечном итоге понимающими и толерантными – с тремя миллионами предостережений и оговорок. И с семейным врачом. Умора. Нет уж, не хватало только, чтобы вся эта компания держала метафорическую свечку у кровати. Незнакомый врач – может быть, но от этого не легче. В нотациях я не нуждалась.

Резинки иногда рвутся потому, что кто-то действует слишком грубо, или потому, что девушка не готова, и это звучит так ужасно. По-моему, больше похоже на изнасилование, чем на секс. Это было не про нас. Мы истекали от томления и желания. Смешно это и забавно – начинать вместе. Такое бывает только раз. Понадобилось некоторое время. Мы ведь как-никак осваивали новый язык.

Если бы нам вздумалось отпроситься на выходные вдвоем, родители, в том числе мачеха Фреда, нахмурились бы и принялись совещаться.

Но мы просили только разрешения пару раз в неделю делать вместе уроки и встречаться ненадолго по выходным. Так что это было легко. И мы действительно делали уроки, нас не только тянуло друг к другу, мы были полностью совместимы, как ботаны из какого-нибудь спецкласса. Нам крупно повезло. Согласитесь.

На следующей неделе я уезжаю в прикольный школьный лагерь под названием «Маунт Фэрвезер», где учат быть прикольными, прикольно полагаться на себя, бегать по прикольным горам, правильно определять, где север, как развести костер, и, наверное, как зажарить на нем прикольные зефирки-маршмеллоу.

Эстер говорит, там мне будет хорошо. Говорит, что все это пойдет мне только на пользу. Ну и в чем она, эта польза? Уж точно не в том, чтобы торчать на какой-то горе с оравой клонов из частной школы.

Дэн, Эстель и Джейни учатся по обмену в Париже. Уехали на прошлой неделе. Снова слезы. Снова расставания.

Психолог сказал Дэну, что там ему будет хорошо. Может, даже добавил, что это пойдет ему только на пользу. Наверное, Париж и есть то место, где все только на пользу.

Я правда стараюсь жить настоящим, но что-то не особенно получается.

В стене окно. На окне штора. За окном луна. В дневнике можно писать даже белиберду, было бы желание; все равно это связь со страницей или хотя бы с мыслью об общении. Вроде бы.

Иногда я буду писать тебе, Фред; иногда буду писать себе. Иногда буду писать просто что вижу, ибо когда я вижу серпик месяца в меркнущем небе… я вижу не только его, но и тебя.

Понадобилась целая куча уговоров – в основном для мамы, – чтобы я перенеслась с пола гостиной на тот самый рекламный щит. Биб знала маму слишком хорошо. Выклянчить у нее согласие удалось четырьмя доводами:

– Я с нее глаз не спущу.

– Никто ее не узнает.

– Посыл – не «секси», а «волшебная сказка».

– Она сможет отложить деньги на путешествия.

Первые три предназначались для мамы с папой, четвертый – вообще-то для меня. Для моих родителей деньги, к сожалению, не стимул. В отличие от меня. Мне их вечно не хватает. А гонорар ожидался гигантский – это же глобальная кампания. (Со своими нынешними подопечными мне пришлось бы нянчиться до глубокой старости, чтобы заработать столько же, потому что платят бебиситтерам[3] самое большее двенадцать долларов в час.)

Деньги на путешествия я начала откладывать давным-давно. Еще несколько лет назад я условилась с родителями, что на летних каникулах между школой и университетом поеду не в Байрон-Бей на неделю, а присматривать за квартирой Биб в Нью-Йорке (в Верхнем Вест-Сайде, всего в двух кварталах от супермаркета «Зейбарс», так что с голоду не помру), пока тетя гостит здесь, в Мельбурне. Но пока что я, работая приходящей няней, подрабатывая во время школьных каникул и откладывая все, что могу, сумела скопить около трехсот долларов, а их не хватит даже на дорогу в один конец.