Читаем Дикая птица онлайн бесплатно

На первый взгляд она ничем не отличалась от тысяч диких уток, населяющих просторы вселенной, — от теплых болот на экваторе до северной тундры. Подобно всем уткам, она была грязновато-серого цвета, с темно — коричневыми точками и крапинками, которые испещряли ее плоское тельце, с пурпурно-красными кривыми лапами и зеленоватым клювом, которым она процеживала речную воду и жирный ил на болотах.

Но если бы человек присмотрелся к ней повнимательней, то понял бы, чем именно она отличается от всех прочих диких уток. Она казалась более миниатюрной, а ее оперение — более светлым и чистым; поэтому грязновато-серого цвета перья, подчеркивающие неповторимость окраски дикой птицы, были не лишены своеобразной привлекательности.

Ее маленькая головка, по обе стороны которой кротко и задумчиво блестели круглые черные глаза, поражала своим изяществом. Когда она приподнимала ее или наклоняла в сторону, желая увидеть небо, или когда плыла — спокойно и вместе с тем осторожно, в ее движениях чувствовалась грациозность дикого существа, которое рождается и умирает на воле.

Но, помимо внешнего своеобразия, она обладала и внутренним. Она была кроткой и недоверчивой. При малейшей опасности взлетала и приземлялась последней. Можно сказать, она была очень скрытной, и вся ее жизнь — материнство и каждодневные поиски корма — оставалась настоящей тайной для всех остальных живых существ на свете.

Ни один зверь и ни одна птица не видели, как она свила себе нынешней весной гнездо. Как потом перенесла к воде одного за другим нежных, покрытых темно-коричневым пухом утят, которых выкормила на берегу большой северной реки и которые, возмужав, летели теперь рядом с ней во влажной ноябрьской ночи.

Маленькая луна, окутанная облаками, освещала им путь против течения реки. Выстроившись в клин и вытянув шеи, они походили на семь крестообразных теней в темном как опал небе. Шум их крыльев в тихой ночи напоминал шепот ветра.

Под ними блестели, подобно потемневшим зеркалам, воды реки, сверкали разлившиеся по равнине поймы. То здесь, то там, среди легкой мглы, укрывавшей сумрачную землю, мерцали огоньки деревушек.

Стрелочник с полустанка услыхал шум крыльев и увидел силуэты пролетающих над домом уток. Он сказал телеграфисту:

— Погода портится. Птицы спешат на юг.

Прислушиваясь к стуку аппарата, телеграфист отозвался:

— Верно. Мой ревматизм говорит о том же.

Спустя несколько минут семь птиц очутились над болотом, поверхность которого отсвечивала золотом на фоне потемневшего поля.

Утка-мать учуяла запах ила, к которому примешивались запахи болотной травы и камышей. Она издала один-два тихих, скрипучих звука. Это означало: «Мы спускаемся. Здесь удобное место для ночлега».

Она летела за одним из своих сыновей, крупным селезнем с зеленой головой и белой полоской на шее, который, заняв место во главе клина, рассекал воздух сильными крыльями.

Скучившись, стая спустилась вниз и понеслась над болотом, подобно черному ядру, которое то уплотнялось, то распадалось на отдельные точки.

Взорам птиц открылись глинистые берега канала, по которому вода из болота стекала в реку. Прибрежный красноватый тростник, отражаясь в воде, кое-где ее окрашивал в коричневый цвет.

Птицы несколько раз то взмывали над болотом, то пролетали со свистом над самой водой, и по ее зеркальной поверхности скользили их легкие тени. Словно опьяненные стремительностью полета и дружным шумом сильных крыльев, они носились во влажном воздухе, кружили в лунной ноябрьской ночи, которая обещала им обильный корм и спокойный ночлег посредине пути к югу.

Неожиданно старая утка заметила неподалеку от темного возвышения в центре болота огоньки. Их отсвет образовывал четыре длинных желтоватых полосы. Оттуда доносилось веселое, дружное кряканье уток.

Огоньки испугали ее. Увлекаемая ею, стая устремилась ввысь и принялась кружить над противоположным краем болота.

Стая пронеслась над рекой, над темными зарослями вербы, чьи поредевшие листья казались при лунном свете серебристо-серыми, над домами на краю деревни, которые белели по ту сторону реки среди разбросанных во дворах фруктовых деревцев. Потом семь птиц снова вернулись к болоту, откуда продолжало доноситься кряканье уток, и, привлекаемые их зовом, оказались над тем же темным возвышением. Огоньки, которые их было напугали, исчезли. В неподвижной поблескивающей воде, выстроившись в два ряда, друг против друга, стояло с десяток уток. Они громко звали своих собратьев и лихорадочно плескались, словно хотели показать, как им здесь хорошо.

Старая утка будто что-то припомнила. На радостные и нетерпеливые крики она ответила сдержанно и строго.

Но настойчивый клич чужаков сделал ее детей непослушными. Она пролетела над ними, призывая их сесть в тростнике, но они не последовали за ней. Она вернулась и вдруг увидела, как их темные тени с опущенными крыльями приземляются подле зарослей. Тогда она пронеслась низко над водой, тем самым заставив их сесть чуть дальше, на узкой полосе из ила, между болотом и каналом.

Они сидели там неподвижно, прислушиваясь к кряканью своих сородичей, неразличимые на фоне илистой почвы, которая при слабом свете луны казалась зеленовато-серой.

Вода вокруг приобретала все более золотистый оттенок. Красноватая трава стала совершенно коричневой, и этот цвет старой ржавчины сливался с илистой почвой. Вдали слышался плеск реки и монотонное журчание воды в канале, а по неподвижной глади болота плыла маленькая круглая луна.

Со стороны зарослей раздался выстрел. Он прозвучал отчетливо и громко.

Утка тревожно подняла голову.

Чужаки продолжали нырять и хлопать по воде крыльями. На их зов начали тихо откликаться ее дети. Она прислушалась к крикам чужаков. О, как неосмотрительно и шумно они себя вели! В их криках было что-то отталкивающе беспечное и грубое. Она отозвалась, но ее голос прозвучал почти неслышно. В нем чувствовались интимные и сокровенные, словно тайна, нотки.

Незнакомцы продолжали звать ее и детей присоединиться к ним и вместе порезвиться этой влажной, теплой ночью.

В предчувствии опасности в ней вновь проснулся инстинкт матери. Она то устремлялась к воде в сопровождении детей, то неожиданно останавливалась и возвращалась, возбужденно помахивая коротким хвостом. Крики уток у зарослей манили ее своей беспечностью, и она боролась с инстинктом, который держал ее в напряжении.

Прошло не меньше минуты. Наконец она сдалась и осторожно и медленно, окруженная детьми, поплыла к зарослям.

И вот, когда она подплыла на шагов двадцать, снова раздался легкий деревянный щелчок. Она вздрогнула и замерла неподвижным черным шариком на освещенной луной воде. Мгновение длилось вечность, и все ее существо напряглось в предчувствии близкой, неминуемой беды. Вдруг что-то ослепительно блеснуло, яркий свет озарил воду, и одновременно с сильным грохотом ею овладело сильное, безудержное волнение…

Перепуганная до смерти, она попыталась взлететь, но что-то ударило ее в правое крыло. Она потеряла равновесие и упала на бок…

Верхушки зарослей зашевелились, и оттуда показался мужчина в высоких сапогах, которые блестели при лунном свете.

Она хотела было скрыться под водой, но перебитое крыло мешало плыть. Тогда она изо всех сил устремилась к полоске ила, ударяя по воде здоровым крылом. Следом за ней со страшным шумом шагал охотник. Волны, вздымавшиеся из-под его огромных сапог, и громкий плеск воды преследовали ее, как неумолимая стихия. Она спешила добраться до канала, в глубоких водах которого можно было бы найти спасение. Но когда она очутилась на полоске ила, охотник ее догнал. И в тот же момент совсем рядом вдруг вспыхнул яркий свет и ослепил ее. Настигнутая снопом света, она вжалась в ил и вытянула вперед шею. Теперь она походила на большую грязную щепку. Несколько воздушных пузырьков и стебелек травы обозначились на освещенной поверхности желтоватого круга, в центре которого она притаилась.

Рука охотника схватила ее поперек спины и подняла как скобу. Сердце у нее заколотилось в широкой мужской ладони, она вытянула шею и устремила скорбный взор на воду — свою стихию, с которой ее разлучали.

Охотник нес ее к зарослям, где снова зажглись огоньки. Он наклонился и поднял из воды ее мертвого сына, голова которого тяжело свешивалась.

Безропотно и покорно она отдала себя в руки судьбы и даже не попыталась освободиться. Она осознавала свою беспомощность перед человеком, сжимавшим ее раненое крыло.

И когда охотник внес ее в этот странный, освещенный изнутри шалаш, где был его товарищ, и положил на застланную рогожкой лавку, утка казалась застывшей — недвижная и безмолвная. Только глаза, которые были устремлены в одну точку и влажно блестели при свете фонаря, подвешенного к потолку, выдавали напряжение, словно она продолжала созерцать реки, озера, водоемы, над которыми пролетала, и бескрайнее удивление по поводу того, что с ней случилось.

Она лишь один-два раза встрепенулась, будто мир, который таился в ней, властно звал ее на волю… Она падала на цементный пол, а охотник поднимал ее и клал на лавку. Пока она наконец не забралась под нее.

Всю ночь до нее доносились шум воды, ударяющейся о стенки засады, кряканье подсадных уток и тихие голоса двух охотников. Когда раздавался выстрел или же приподнималась тяжелая крышка, она вздрагивала и жадно прислушивалась к звукам, идущим снаружи…

Начинало светать. Через крышу шалаша просачивался утренний свет. Охотники погасили фонари и убрали все дощечки, которыми были прикрыты бойницы.

Она не видела охотников, только слышала их голоса. Мир человека, который так ее угнетал, продолжал довлеть над всем ее существом. Болело раненое крыло. На груди запеклась кровь. Но она постепенно забыла и о боли, и о страхе перед людьми. Ее тонкий слух стал различать все звуки, которые доносились снаружи. Она отличала грубое кряканье подсадных от тихого крика диких уток, которые время от времени пролетали стаями над болотом. Она расслышала гоготание диких гусей, которые пронеслись высоко в небе на юг, звонкий свист нескольких красноножек, веселый хохот разбуженных бекасов, пронзительный писк чибисов. Все эти голоса, долетавшие из родного мира, рождали в ней тревогу и жажду свободы. Но терпение, которому она научилась, заставляло ее лежать молча и неподвижно.

Хотя она ничего не видела, но знала, что сейчас дует северный ветер и что над равниной собирается дождь.

Постепенно утка научилась распознавать голоса охотников. Они были для нее совсем непонятны. Она слышала в них звуки, которые ее пугали и вместе с тем волновали. Она привыкла лишь к голосам диких птиц и животных, которые выражали простые, примитивные вещи. Она знала, что означает стрекотание сорок (когда они чуяли опасность или когда им попадалась добыча), карканье ворон, свист чибисов и крик обыкновенных бекасов. Заслышав усилившийся шум реки, она тут же догадывалась, что уровень воды поднялся, а оперение помогало ей определять атмосферное давление лучше, чем самый точный барометр. Однако ее существо не в состоянии было постичь сложные звуки человеческого голоса. Голос этот ошеломлял как грохот водопада, мог заставить не только затаиться от страха, но и внимательно прислушиваться. Когда-то, на огромной русской реке, она каждый день наблюдала из тростника за рыбаками, проплывающими мимо нее на лодках, слышала говор людей в поле, их пение. Тихими летними вечерами, когда река, казалось, застывала, а ее черные, сверкающие воды стояли, как заколдованные, она вздрагивала, внезапно начинала бить по воде крыльями, быстро нырять и крякать, словно хотела напомнить миру о себе, о своем существовании. И пока ее не ранили и не поймали, она не боялась людей, которые мирно проходили берегом. К тому же она только сейчас ощутила так близко их присутствие. Она слышала дыхание охотников, улавливала их малейшие движения, которым сами они не придавали значения. Она уже различала их голоса: один был более хриплый и низкий. Она страшилась именно его, возможно потому, что он принадлежал охотнику, который ее поймал; но больше всего ее пугало то, что они перешептывались. Щелканье прикладов пугало ее меньше, чем этот полный напряжения шепот, за которым обычно следовали выстрелы.

Грянул выстрел, охотники зашевелились, крыша приподнялась, и она услышала, как кто-то шлепает по воде. Через несколько минут на грязные доски упало окровавленное тело селезня, мокрое и еще теплое. Она узнала своего сына, но не шелохнулась и, словно удивляясь, продолжала неподвижно и задумчиво сидеть на прежнем месте. Тонкая перепонка на ее веках, опускаясь, прикрывала глаза — она смотрела в одну точку. Потом затаилась и больше не двигалась.

Наконец охотники собрались уходить. Они отвязали подсадных уток, сложили их в один мешок вместе с убитыми птицами, убрали вещи и ружья. Она увидела, как их огромные сапоги удаляются по ступенькам железной лесенки, и услышала, как захлопнулась крышка. Они забыли про нее.

В засаде воцарился полумрак. Голоса охотников смолкли за каналом, но запах табачного дыма и пороха, которым был пропитан нагретый воздух, по-прежнему напоминал ей о их присутствии.

Тогда она устремилась по мокрым доскам вдоль изогнутой стенки, жадно вглядываясь в свет, который просачивался сквозь щели наверху. Но через несколько минут испуганно вернулась на прежнее место. Кто-то шел сюда.

Это возвращался один из охотников, чтобы забрать ее. Он открыл крышку, спустился по лесенке и с помощью прута подтянул ее к себе.

Схватив утку, он перевернул ее на спину и задумчиво посмотрел на нее. Лишившись опоры, она стала перебирать красными лапами.

Потом охотник стал подниматься по ступенькам, не выпуская ее из рук. Чтобы повесить замок на крышку, он зажал утку между колен. Раненое крыло заныло, и она крякнула.

При виде озаренной утренним солнцем равнины ее вновь потянуло на волю, и она попыталась освободиться, хотя чувствовала себя как в тисках. Но охотник уже запер крышку. Он взял утку и опустил ее на воду. Она всматривалась в нее, низко опустив голову, словно пила глазами. Увидела тростник, желтеющий на противоположном краю болота, услыхала шум реки и приметила полоску ила, где накануне вечером приземлилась вместе с детьми. И с новой силой в ней вспыхнула жажда свободы. Однако внешне она оставалась спокойной; приняла смиренный вид, хотя все ее внимание было сосредоточено на руке, которая ее держала. Она чувствовала на себе цепкие пальцы и безошибочно угадывала, когда они слегка ослабевают и когда сжимают ее еще крепче.