Читаем Дикая охота онлайн бесплатно

Пролог. Жар и холод

Пламя ревело взбесившимся диким зверем и рвалось вверх, словно пыталось дотянуться до холодного чернильно-синего неба, лизнуть его жадным оранжевым языком, пропитать собой, растечься на всё пространство. На весь мир.

Маленького деревянного дома оказалось мало, скоро от него ничего не останется. Огню хотелось ещё, ещё, ещё.

‒ Сыночек! Димочка! ‒ разрезав воздух громкий протяжный вопль, и даже пламя дрогнуло, притихло. Но только на миг. Потом опять сердито рвануло вверх, раздражённо плюясь искрами.

Мать стояла на коленях прямо на снегу и голосила, то разворачиваясь к дому, то к столпившимся вокруг людям.

‒ Господи! Да помогите же кто-нибудь! Спасите моего мальчика! Сыночка моего.

Лина издалека всё это увидела и услышала. Когда бежала по разбитой дороге, развороченной колёсами проезжавших машин, запиналась, едва не падала.

Пожарные ещё не подъехали, даже сирен не слышно.

Она замерла возле матери. Обезумевший взгляд той на мгновение прояснился, наткнувшись на лицо дочери.

‒ Это всё ты! Всё ты виновата! Не могла с братиком посидеть. Смотри, что случилось?

Лина почти не расслышала, её нагнали лишь обрывки фраз. И не до смыслов ей было.

‒ Линка, куда? С ума сошла! Сгоришь!

Не сгорит! Нельзя.

В доме остался Димка, младший брат. Почему не выбрался? Не младенец ведь уже. Скоро восемь. Неужели не заметил, что пожар начался? Заснул? Так вроде рано ещё? И какая разница.

Прогоревшая дверь сама распахнулась, болталась на одной петле. А внутри не сплошной огонь, дыма больше. Крутится клубами, густой и горячий.

Лина натянула на голову куртку, прикрыла полой лицо. Оставила только маленькую щель для глаз.

Жар обжог кожу. Ворвался внутрь вместе со вдохом расплавленным металлом и горьким запахом.

‒ Дим! Димка! Ты где? Ди-ма!

Как же громко ревёт огонь. Кроме него ничего не слышно. И дышать нечем. Совершенно. Дым разъедает лёгкие. Но возвращаться тоже нельзя.

‒ Димка, отзовись? Где ты? Диии-мкаааа!

И тут же, словно попыталось ответить, что-то застонало и треснуло сверху, рухнуло. Прямо на Лину.

А она-то думала, горячее уже быть не может. Ещё как может. Прожгло сразу до костей, разодрало невыносимой болью. Значит, она, как ведьма, умрёт в огне.

Не умерла, очнулась. Уже на улице. Ничего не чувствовала, не видела, не слышала. Только себя осознавала, и не верила, что ещё жива. Никто же не знал, как должно быть там, с другой стороны. Может быть, именно так: словно просыпаешься, плывёшь в мутном тумане неизвестности, ждёшь, что дальше. Но нет, не сон. Явь.

Постепенно возвращались и слух, и зрение. Только по-прежнему ничего не чувствовалось. Видимо, вкололи обезболивающее.

Лина услышала какой-то звук, повернула на него голову. Увидела лежащий на снегу длинный чёрный мешок. Возле него рыдала мать. Тоже почти лежала, сложившись в три погибели, упираясь лбом в снег. К ней подошёл мужчина в синей форме «Скорой помощи», наклонился, тронул за плечо.

Мать вскинулась. Врач что-то проговорил ей негромко, Лина не расслышала, зато ответ резанул прямо по ушам.

‒ Не поеду я с ней! ‒ закричала мать. ‒ Это она виновата. ‒ И опять заголосила: ‒ Сыночек мой родненький! ‒ Обхватила руками чёрный мешок. ‒ Уж лучше бы вместо тебя Линка сдохла.

Да. Лучше бы.

Пока пожарные выкапывали Лину из-под рухнувших на неё обломков, пока вытаскивали наружу, остальную часть дома целиком охватило пламя, выело до углей. Димку достали только тогда, когда удалось потушить огонь, а он уже не был Димкой. Просто телом, жертвой пожара, строчкой в хронике: «Погиб один человек». Хотя и говорили, что к тому времени, как огонь разошёлся, мальчик, скорее всего, уже задохнулся от дыма, его бы так и так не спасли.

Неправда! Лина бы успела. Да только у неё всегда так: хочет помочь, а вместо этого лишь добавляет неприятностей. Задержалась, не проскочила вовремя, попала под завал. Лучше бы совсем не лезла. Тогда не пришлось бы тратить на неё время и усилия, все бы бросились на поиски Димки. И, наверное, тоже успели бы.

Димка. Рыжий, веснушчатый, забавный. Как привязанный таскался за Линой, просил поиграть с ним, рассказать что-нибудь или просто посмотреть вместе мультики. С домашним заданием тоже шёл не к родителям, а к сестре. Лина всегда помогала ему, забирала себе все его синяки и ссадины. И мать тряслась над ним. Потому что Димка был долгожданным и любимым, а Лина ‒ досадной случайностью, ошибкой юности. Боялась признаться родителям, упустила сроки, вот и пришлось матери её рожать.

Она не скрывала, так и говорила дочке:

‒ Скажи спасибо моей глупости. А то бы тебя и не было.

Лина понимала, опускала глаза, и думала: жалко, что мама не оказалась целомудренней и умнее.

И снова она. Сидит на краешке больничной кровати. На голове чёрный платок, губы поджаты. Пришла не с пустыми руками, принесла печенье и банку компота. Как полагается. Молчит. Даже слова не скажет.

Очень хочется взять её за руку, дотронуться, ощутить тепло. Но страшно: отдёрнет ладонь, вскочит, уйдёт сразу. И просьбы о прощении не помогут. Не станет слушать. Потому что Димку не вернуть и не заменить. Лина точно не заменит.

Врач приходил, говорил, что ожог слишком сильный, не заживёт окончательно, след от него навсегда останется. Можно чуть сгладить с помощью косметических операций, но их бесплатно делать никто не будет, деньги нужны. Немало денег.

Мать внимательно выслушала.

‒ Не надо ничего.

И так обойдётся. С лица воду не пить. Нет у них лишних денег. Жизнь нужно устраивать. И дом сгорел, и всё сгорело. А даже если бы и были, нечего их на ерунду тратить. Голова в порядке, руки-ноги в порядке. Чего ещё надо? А то что след уродливый на всю жизнь ‒ так бог шельму метит. Пусть все видят и знают.

Пусть.

Мать никогда не скрывала своих мыслей, говорила прямо, что думала и чувствовала, поступала, как полагала нужным, с чужим мнением не считалась. Дождалась, когда Лине исполнится восемнадцать и опять высказала прямо:

‒ Я перед тобой свои обязательства выполнила. Кормила, поила, одевала. Выучила, вырастила. Ещё и бабкину квартиру тебе отдаю. Всё. Теперь сама.

И посмотрела на Димкин портрет с траурной ленточкой, всегда стоящий на комоде.

‒ Уходи.

С глаз долой. А в сердце матери Лине никогда места не было. И раньше-то, а уж после того, как из-за неё погиб Димка ‒ тем более.

Всё правильно. Как искупление за страшную ошибку ‒ одиночество. И чужая боль, которую забираешь себе. Она перекрывает чувство вечной вины. Но никогда Лине не расплатиться, Димку же не вернуть. Прости, братик.

След от ожога горит. Лицо, плечо, грудь.

Что-то сверху застонало и треснуло. Сейчас рухнет. Прямо на Лину.

Она испуганно вздрогнула, отшатнулась…

Проснулась, подскочила на диване.

Что это было? Такой реалистичный сон? Или воспоминания? Нахлынули с силой, прожгли огнём, выдрали из небытия.

В глазах слёзы и темнота. Везде всегда темнота. А потом раздался стук в дверь. Или повторился. Наверное, он и разбудил Лину, разорвав сон-воспоминание.

Ночь же. Кто там может быть? Не хочется вставать и подходить к двери, потому что… Потому что страшно. И хорошо бы больше не стали стучать. Постояли под дверью, поняли, что бесполезно и ушли. Лина всё равно не собиралась открывать. Но стук повторился опять.

Сдержанный и осторожный. Не грубые нетерпеливые пинки ногой. А потом сквозь дверь проник голос.

‒ Лин! Открой! Это я.

В ночной тишине его расслышат даже в других квартирах. Сейчас Вит перебудит соседей. Разговорами и стуком.

Лина подскочила с дивана, подхватила халат. Надела его пока шла из комнаты в прихожую. А сердце всё равно сжимала тревога. Вдруг она обозналась, и там не Вит? Или кто-то нарочно прикинулся. Хотя… даже если грабители и бандиты. Увидят её и сами убегут в испуге.

Она же не боялась гулять ночь. Специально, чтобы не смущать людей своим видом. И уверена была, никто к ней не подвалит, никто не позарится, если хоть раз заглянет в лицо. Она же как ночной монстр, кошмар из темноты. Но сейчас, когда была в своей квартире, почему-то стало страшно. Ведь дома должно быть надёжно и безопасно.

‒ Лина! ‒ опять начал Вит, но сразу замолчал, словно почувствовал Линино приближение.

Отперла замок, приоткрыла дверь, выдохнула успокоенно ‒ действительно Вит, ‒ но тут же опять напряглась. Вит никогда не сообщал заранее о своём появлении. Но чтобы настолько неожиданно, посреди ночи?

‒ Что-то случилось?

‒ Ну да, ‒ подтвердил Вит не слишком уверенно, лицо насупленное, озабоченное. ‒ Сможешь помочь? Тут зашить надо.

Подобного Лина никак не ожидала.

‒ Зашить? ‒ повторила ошарашенно. ‒ Что?

Ответ донёсся из коридора:

‒ Меня.

В дверном проёме появился парень. Выдвинулся из-за стены, навалился правым плечом на косяк. Голова низко наклонена, и лица не видно, только белые волосы.

Лина растерялась, так и не поняла толком, что он имел ввиду. Стояла, молчала.

‒ Так мы зайдём? ‒ вывел её из оцепенения Вит.

‒ Да. Да. Проходите.

Она отодвинулась в сторону. Вит посмотрел на парня.

‒ Иди, ‒ раздражённо буркнул тот. ‒ Я сам.

Оттолкнулся плечом от косяка. Слишком резко. Его качнуло в сторону, но на ногах он удержался, шагнул через порог, направился следом за Витом, ступая осторожно и неуверенно. Один раз пошатнулся, но опять удержался, выровнялся, недовольно мотнул головой в сторону пытавшейся поддержать его Лины. Только сейчас она заметила, что парень крепко прижимает рукой к левому боку какую-то тёмную тряпку. Боится уронить, потерять?

Да что с ним? Словно пьяный или под кайфом.

Дошёл до проёма, ведущего в комнату, опять привалился к косяку. Лина протиснулась боком, стараясь не касаться и не смотреть. Тоже опустила голову, пряча изуродованное лицо. Но когда расстояние между ними оказалось минимальным, не удержалась, вскинула глаза, глянула почти в упор.

Парень будто почувствовал, повернулся. Как-то чересчур медленно, словно с трудом. Лицо такое же неестественно белое, как волосы. Даже губы бесцветные. Засохшие тёмные пятна и полосы на щеке и подбородке.

Вит щёлкнул выключателем, лампочки в люстре ярко вспыхнули, и Лина зажмурилась, ослеплённая.

‒ Куда лучше? На стул? На диван?  ‒ тем временем спрашивал Вит.

Лина по-прежнему не ориентировалась в ситуации, да и в пространстве. Перед глазами всё ещё плыли чёрная пятна. Она не торопилась отвечать, но, оказалось, Вит спрашивал не у неё.

‒ Лучше… на стол, ‒ произнёс парень. ‒ Выше. Удобней.

Широким движением руки Вит освободил один край стола, сдвинул в сторону лоскутки, катушки и всё остальное, отступил на шаг. Парень швырнул ему тряпку, которую прижимал к боку.

Нет, это была не тряпка. Свитер. Скомканный, влажный, насквозь пропитанный…

Кровью.

Вит повертел головой, присматривая, куда его деть. И тоже швырнул. На стул. А парень сдёрнул с себя футболку. И тут Лина поняла, что она должна зашить.

‒ Господи! В больницу же надо!

‒ Обойдусь, ‒ выдохнул парень, уселся на стол, к Лине боком. ‒ Только кожа распорота. Дальше рёбра. Ничего внутри не задето. ‒ Голос пересохший, хрипловатый, тихий. ‒ Зашьёшь? ‒ спросил, не поворачиваясь.

Лина с ужасом смотрела на разъезжающиеся края раны, сочащиеся ярко-красным. Словно кривоватая ухмылка окровавленных губ, которая одновременно отталкивает и нестерпимо притягивает взгляд. Не оторвёшься, хотя перед глазами уже начинает мутнеть от отвращения. Вероятно, с теми же чувствами остальные люди смотрят на Линин ожог.

‒ Я же только кукол, ‒ в смятении забормотала она. ‒ Только ткань. Обычными нитками.

‒ Без разницы. Хоть как. Если зашить, быстрее затянется. Мне надо… быстрее.

‒ Но ведь… обычно… с обезболивающим.

‒ Мне всё равно.

Ему всё равно. С такой раной, с такой потерей крови, он ходит, объясняет, успокаивает. Наверняка, держится с трудом, из последних сил, а Лина только тянет время своими сомнения и расспросами.

‒ Я постараюсь.

‒ Только давай без своих обычных фокусов, ‒ сердито предупредил Вит.

Лина не стала подтверждать, что услышала, прониклась и будет послушной. Парень чуть повернул лицо, и она разглядела, как сверкнул за белыми прядями тёмный глаз.

‒ На мне хорошо заживает. Или пусть лучше он, ‒ парень едва заметно качнул подбородком в сторону Вита.

Тот резко вскинулся. Непонятно, возразить хотел или согласиться. Лина его опередила.

‒ Я сделаю. Я не буду, ‒ высказала без лишних пояснений.

Отыскала среди иголок нужную, не прямую, а выгнутую полукругом, потом шёлковые нитки. Надо же ещё обработать чем-то антисептическим. А нет ничего, только йод и перекись водорода. Но все приготовления ‒ ерунда. Главное ‒ как потом?

Жёлтые от йода пальцы затряслись неуправляемо, а перед глазами опять поплыли мутные пятна.

‒ Не бойся, ‒ произнёс парень. ‒ Мне не привыкать.

Убрал левую руку за спину, чтобы не мешала, сам обтёр футболкой кровь с раны. Она уже не сильно текла. Смешавшаяся с ней перекись зашипела, образуя розовую пену.

Как же решиться и воткнуть иглу в живое тело? Это ведь не тканевые лоскутки, не тряпичная кукла. Но Лина, даже пока их шила, осторожничала.

Когда только начинаешь, ещё ничего: плоско, непонятно, бесплотно. Но стоило фигурке принять антропоморфный вид, наполниться набивкой, Лина становилась особенно аккуратной. Словно боялась сделать больно, словно кукла уже была живой. Пусть не по-настоящему. А сейчас-то!

Парень не издал ни звука, ни разу не поморщился, не дрогнул. И Лина тоже успокоилось, даже поверила на мгновенье, что это почти то же самое, как сшивать ткань. Но ведь не может быть. Не может.

С облегчением завязала узел, отрезала лишнюю нитку, отложила иглу.

‒ Всё?

‒ Угу.

Парень медленно сполз со стола.

‒ Ложись на диван, ‒ предложила Лина.

‒ Нет. Лучше на пол, ‒ сделал шаг в противоположную сторону.

Лина хотела возразить, но Вит опередил.

‒ Не спорь. Бесполезно.

Тогда она бросилась к шкафу, достала старое ватное одеяло, расстелила на полу, а подушку всё-таки взяла у себя, с дивана.

Парень стоял, ждал, едва заметно покачивался, но с места не сходил. Всё стоял и стоял, не двигался. Лина посмотрела вопросительно, но вдруг сама поняла: он не двигался, потому что просто не мог. Завис в одном состоянии, почти ушёл из реальности, не воспринимал ни окружающую обстановку, ни себя. Приблизилась, ухватила за руку.

‒ Ложись.

‒ Ты? ‒ парень встрепенулся, оглянулся на Лину, пришёл в себя. ‒ Да.

Медленно опустился на расстеленное одеяло, лёг на спину, шепнул: ‒ Спасибо.

Вит сидел на стуле, сбросив на пол пропитанный кровью свитер, хмурился.

‒ И ты ложись, ‒ распорядился за Лину. ‒ Ночь ещё. А я вон на кухню.

Поднялся, по дороге опять щёлкнул выключателем.

Лина знала, что не заснёт. Разве получится после всего, что случилось? После того, как шила по-живому. Пальцы до сих пор дрожат, до сих пор помнят все ощущения. И перед глазами: игла втыкается в кожу, нитка тянется, образуя стежок за стежком. Коричнево-жёлтая от йода и красная от крови. Но всё-таки Лина легла на диван, завернулась в одеяло, уткнулась лицом в подушку.