Читаем Дичь (СИ) онлайн бесплатно

Над озером занимался рассвет. Солнце сегодня пришло красное, и вода осветилась кровавыми разводами.

Совсем как в последнюю охоту, подумала Лапка. Тогда жуки забрали десяток её сородичей. Кровь встречалась на земле то там, то здесь, по пути преследования жуками своей добычи.

Теперь прошло уже достаточно времени, и новая охота близка. При мысли об этом нос Лапки невольно потянул воздух, сама она напряжённо заозиралась и, слыша стук трусливого сердца в груди, бросилась прочь от озера.

Она уже вполне взрослая, чтобы родить зайчат. Пока она будет кормить их молоком, её не тронут. Может, даже дольше — пока зайчата не научатся бегать.

Вот только далеко ли убегут малыши, и каково будет ей смотреть на пятна их крови на земле? Нет. Лапка отогнала от себя мысли о потомстве. Она будет бежать за себя и только за себя. А если кто-нибудь из сородичей захочет овладеть ею, она спрячется у Крылатого.

Лапка притормозила. Бег привёл её в рощу, где жил Крылатый. Лапка опустилась на землю у его дерева, и в тот же миг сверху упала верёвка с петлёй. Крылатый свил её специально для своей трусливой подруги, чтобы она не срывала всякий раз кожу о жёсткую кору дерева.

Лапка затянула петлю вокруг туловища, прочно ухватилась передними лапами за верёвку, а задними стала перебирать по стволу. Крылатый тянул сверху, и очень быстро Лапка оказалась в гнезде на средних ветках огромного дерева. Жукам не подлететь снизу, заросли слишком густые. А сверху гнезда не видно. По крайней мере, Крылатый уверен в этом. А он пережил уже с десяток охот с тех пор, как его перекинули сюда из родных угодий.

— Мой нос чует жуков, — сообщила Лапка.

Крылатый издал нервный стрёкот, и Лапка задрожала.

Он исчез в тонких верхних ветвях, кроны соседних деревьев зашевелились, но спустя несколько десятков ударов сердца Крылатый вернулся и пропел:

— Пока никого не видно, зайчишка-трусишка.

Лапка обиженно засопела:

— Ты тоже трусишь, просто бегать не умеешь.

Крылатый нахохлился.

— Я птица, и не моя воля была жить среди зайцев. В наших угодьях мы летали, и порой нападали на жуков. Но здесь я один, мне нечем чинить крылья, и я могу лишь сидеть в гнезде и слушать о своей трусости от маленького зайца.

— Я не маленькая, — вскрикнула Лапка.

— Тогда тебе лучше найти самца среди своих и хоть немного пожить спокойно, нянча зайчат.

Лапка взлянула исподлобья:

— Нет. Я не хочу рожать новую дичь для охотников.

Крылатый молчал. Потом нехотя произнёс:

— В птичьих угодьях был старик. Он рассказывал, что раньше не было дичи и охотников. Все были людьми.

Лапка ответила:

— Мы уже говорили об этом. Наш старейший тоже рассказывает эти сказки, вот только что в них проку? Ни один заяц ещё не летал на жуке, и ни один охотник ещё не бегал по земле.

— Я летал на жуке. Связанный и обессилевший, но летал. А охотник сидел впереди и с виду был почти как я или ты.

— Я помню того жука, который привёз тебя. В нём был не охотник. Он не стрелял по нашим, а только выгрузил тебя и улетел.

— Да, из-за болезни, что выкосила моих сородичей, меня перенесли сюда. Жук поднялся очень высоко в воздух, никто из птиц не мог взлететь так на своих крыльях из дерева и кожи. Я летел на жуке и наблюдал за тем, кто сидел впереди. Он управлял жуком и разговаривал с кем-то невидимым. "Вхожу в зону двенадцать", "Снижаюсь", "Оставляю дичь в квадрате "Эм", — говорил он, хотя сам сидел на месте, а двигался жук. А этот нажимал руками куда-то и поворачивал колесо перед собой.

— И что, ты мог бы так же? Мог бы управлять жуком?

— Если бы не был связан, — по-птичьи, переливчато хохотнул Крылатый.

— А я могла бы? — спросила Лапка.

Крылатый с грустью провёл когтистой лапой по её светлой шёрстке над ухом.

— Если кто из зайцев и полетит, то это будешь ты, Лапка. Остальные твои сородичи даже разговаривают с трудом. И старейшего слушаешь только ты, хоть и говоришь, что он рассказывает сказки.

Лапка хотела ответить, но слова превратились в хрип и тело привычно задрожало мелкой дрожью. Очень близко и очень внезапно раздался мерный гул: над деревом навис жук. Вскоре гудело уже громче — значит, к нему присоединились другие.

Лапка затихла, стараясь не дышать. Крылатый замер. Они смотрели друг на друга, пережидая опасность. Обычно жуки не задерживались над рощей надолго, стараясь уйти туда, где лучше видно бегущую дичь.

Обычно, но не сейчас.

Гул стих, но не исчез. Один жук продолжал шуметь прямо над гнездом.

— Уходи, — еле слышно пропел Крылатый.

Но Лапка не могла двинуться с места. Жук должен был улететь, должен. Ведь гнездо сверху прикрыто кронами, его не видно...

Крылатый вскрикнул так резко и пронзительно, что Лапка подпрыгнула на месте. Она взглянула на него — птичий друг смотрел удивлённо, широко распахнув глаза. А по груди текла ручейком кровь.

И тогда Лапка сделала то, что умела лучше всего — побежала. В мгновение ока накинула верёвку, выпрыгнула из гнезда, поджав задние лапы, ударилась боком о ствол у земли и кинулась наутёк.

Она мчалась не оглядываясь, стараясь держаться под густо сошедшимися кронами, потом метнулась в сторону опушки, пропетляла по жидкому перелеску, успев немного успокоиться оттого, что гул жуков остался позади, рванула зигзагами через узкий лужок, чтобы добраться до безопасного холма, где давно присмотрела себе укрытие...

Жук повис перед ней в тот момент, когда она подбегала к холму. Он выплыл с другой стороны, где прятался и оставался неслышным, и гул, теперь близкий и громкий, парализовал Лапку.

Она застыла прямо напротив жука, судорожно решая, в какую сторону кинуться. Но решить не успела. Жук аккуратно приблизился, и из его утробы выглянул охотник:

— Не бойся, крошка, — мягко сказал он. — Я тебя не обижу.

Он поманил к себе:

— Давай лапку, крошка. Хочешь полетать на моём автоплане? Понимаешь, что я говорю? Иди же сюда, да, да, вот так, — он делал зазывающие жесты.

Даже если бы Лапка не понимала его слов, было вполне ясно, что он не будет стрелять. Она шагнула к нему. Остановилась. Может быть, всё же рвануть прочь?

Но всё решил гул. С той стороны холма нарастал шум будто бы от целой стаи жуков.

— Скорее! — торопил охотник. — Давай лапку, крошка.

И она дала ему лапку и прыгнула внутрь жука.

Санч не любил корпоративные вылеты на природу. Обжираловка, купание голышом, перелётные девочки по вызову, танцы на остатках пиршества, песни фальшивыми голосами, — а на утро непременная тошнота или головная боль. Иногда и то, и другое.

Теперь он занимал достаточно высокий пост в корпорации, чтобы хотя бы изредка пропускать корпоративы. Но начальство проявляло настолько искреннее внимание к своим сотрудникам, что Санчу предложили "кое-то интересное", "уникальное", "соответствующее уровню", "только для самых верных сотрудников". Ему предложили поохотиться.

Сначала Санч даже не поверил. Он о таком только читал и думал, что охота давно стала частью истории.

Вплоть до середины двадцать первого века люди вполне легально могли охотиться на животных. Стрелять в птиц, загонять кабанов, выслеживать лис. Потом защитники животных подняли бучу, было несколько громких скандалов с наверняка подделанными фото и видео результатов охоты, граждане дружно возмущались, и был принят закон о полном запрете уничтожения животных вне населённых пунктов. Отлавливать стало можно только бродячих собак, крыс на помойках да голубей. Но кому это могло быть интересно?

Инстинкты невозможно обмануть ни шутерами, ни подпольными тирами с живыми меховыми мишенями. Да и зверюшек жалко. Верно говорят зоозащитники: животинки не могут постоять за себя, они не решают, что готовы стать добычей охотника. А человек как высшее существо не должен превозносить себя над беззащитными тварями.

И тогда какой-то гений придумал легализовать охоту на людей. Отбоя не было не только от охотников, но и от будущих мишеней. Бедняки валили толпой в надежде отбегать заход-другой, получить хороший куш и спрыгнуть с темы. Были и отчаянные, кому отпротивела богатенькая жизнь, молодёжь с неустойчивой психикой, смертельно больные, желающие прожить остаток дней на воле, пытаясь обогнать смерть.

Двадцать второй век стал золотым веком охоты. Расслоение в обществе продолжало расти. В угодья уходили целыми семьями, уже не желая обогатиться, а лишь чтобы расплатиться с долгами, иногда за несколько предыдущих поколений. Для создания атмосферы, приближенной к старинной охоте на животных, добыче запрещали оставлять себе и давать своим детям человеческие имена, учили новым повадкам. Территорию огораживали колючей проволокой под напряжением — старая, но действенная мера против побегов.

Говорят, отработав дичью по договору, некоторые люди настолько менялись, что уже не могли вернуться к жизни в обществе. И шли подписывать новый договор с хозяевами угодий.

Но всё хорошее рано или поздно кончается. Пришёл конец и охоте на человекозверей. В самом начале двадцать третьего столетия у правящей верхушки стали так явно подгорать пятки, что единственным способом умаслить народ стал запрет охоты. За это ратовали низы, ведь почти из каждой семьи кто-то ушёл в угодья, им подпевали хомозащитники. Влияние последних было очень значительно, и власти пришлось считаться с ними.

А теперь Санча позвали на охоту. Понятно, что речь шла о каком-то тайном месте с нелегальной, возможно, рабской добычей. Это было очень интересно и волнующе! Ощутить себя мужчиной, почувствовать азарт погони и насладиться отточенной в стрельбе из автоплана по картонным мишеням меткостью!

Реальность превзошла все ожидания. Ни на одном корпоративе Санч не чувствовал такого подъёма командного духа. Никогда в жизни он не испытывал подобного охотничьему азарта, не ощущал физически, как адреналин бурлит в крови. Ни разу до первой удачной охоты он не чувствовал себя по-настоящему победителем. Погоня и стрельба по человекозверям оказалась настоящим наркотиком. Санч теперь работал вдвое усерднее, чтобы начальство не дай бог не забыло про него, когда вновь соберётся на вылет.

Коллеги рассказывали разное. Кое-кто хвастал, что побывал во всех существующих угодьях. Их было наперечёт, но сама информация об их местоположении стоила таких денег, что Санч лишь облизывался и слушал рассказы с открытым ртом. О суровых кабаньих угодьях, где добыча порой могла дать отпор охотникам, о птичьих лесах, где выслеживать дичь приходилось с помощью инфракрасного навеса на автоплан, об озёрном крае, где требовалось лишь терпение и внимательность, чтобы заметить едва уловимые круги на воде и резко, сильно ударить острогой. Такие приключения вызывали у Санча восхищение и безграничное уважение, но оставались лишь в мечтах.

Их компания вылетала только в заячьи угодья, где добыча была примитивной и беззащитной, а сопротивление проявляла лишь быстротой и ловкостью.

Только на третьем вылете Санчу удалось подстрелить дичь, да и то не матёрого человекозайца, а мелочь, детёныша с короткими ногами, ещё не наловчившегося как следует удирать.

Но это лишь раззадорило стрелка. И вскоре он уже мог похвастать отличными трофеями. Однако время от времени Санч возвращался мыслями к тому первому зайчонку. Ведь можно было его просто поймать, взять живьём. Это было бы очень интересно — заиметь такую экзотическую зверюшку. При том уровне конфиденциальности личной жизни, в его охраняемом доме этот малыш мог бы расти и развлекать семью Санча, можно было бы удивить начальство. Конечно, вывозить живых человекозверей за пределы угодий запрещено. Но люди его положения делают много чего запрещённого, таков порядок вещей. Могут себе позволить, в конце концов.

Эти мысли были скорее беспорядочными мечтами, но однажды оформились в чёткий план. В тот день, когда он увидел крошку. Белокурый зайчонок усердно скакал через поле, длинноногий и гибкий. Это была самка. Он залюбовался и не выстрелил. А после стал наблюдать за ней. На каждой охоте, отстреляв минимум, он летал над угодьями с одной целью — увидеть свою крошку. Сперва ему хотелось её прикормить, приручить и забрать с собой, когда она будет готова. Но по здравом размышлении Санч отказался от этой идеи. Во-первых, крошка могла разболтать другим человекозайцам. Как-то ведь они общаются между собой, хоть и не люди в полном смысле этого слова. Во-вторых, Санча могли засечь свои, и тогда мало того, что объяснений не избежать, так ещё и приглянувшуюся крошку могли пристрелить хозяева угодий, чтоб избежать проблем.

Санч решил держать её в поле зрения и ждать подходящего момента.

Ждать пришлось долго, крошка успела подрасти, теперь она могла бы уже родить зайчат, если б захотела. Хозяева угодий говорили, что самки рожают при первой возможности, потому что в период вынашивания и выкармливания потомства их нельзя отстреливать. Кстати, хозяева чётко дали понять, что нарушение этого запрета не покрыть никаким штрафом. Нарушители попадают в чёрный список во всех угодьях. Навсегда. А для настоящего охотника, каким себя чувствовал Санч, это было бы равносильно смерти.

Однажды Санч осторожно, полунамёками поделился своей идеей с женой.

— О, это будет чудесно! — воскликнула Олла. — Наша Лулочка придёт в полный восторг! Все подружки будут ей завидовать! Она будет счастлива, Санч. О, ты лучший!

Он объяснил, конечно, что всем подружкам рассказывать о дичи в доме не нужно, нельзя, строго запрещено. Но полагаться на здравомыслие дочурки Лулочки не приходилось. Санч ещё и поэтому не торопился с реализацией своей идеи вывезти крошку из угодий.

Однако сейчас Лулочка уже поступила в университет, она готовится пойти по стопам отца и работать в крупной компании на ответственной должности. А правила корпоративной этики, в том числе умение держать язык за зубами, когда это требуется, Лулочка должна усвоить как можно раньше. Олла тоже не будет трепаться попусту. Ей хватило того раза, когда её с женой заместителя директора застали голыми на главной площади городка, танцующими сиськотвёрк в исступлённом наркотическом угаре. Теперь она ведёт себя куда более сдержанно.

Санч готовился старательно. Он отследил, что крошка стала часто бывать в роще с раскидистыми деревьями, где помимо неё обитал человекоптиц, вывезенный из закрытых угодий. Хозяева сказали, что он ещё не оклемался, но после будет интересной мишенью. Но Санчу он лишь мешал. Пришлось озаботиться хорошей оптикой, чтобы подстрелить того, в чьём гнезде прячется крошка.

Ещё Санч прикупил специальную сумку со вставкой, недоступной для рентгена. Крошка должна поместиться внутрь, и её не заметят на посте при уходе из угодий. Будет видна лишь дребедень типа термоса, запасного костюма и жратвы, напиханной между вставкой и внешними бортами сумки.