Читаем Дьявол в мелочах онлайн бесплатно
Они ненавидели меня, а я был этому даже рад. Ни один из них не мог понять, что кроется у меня внутри, а значит, в это нутро никто не должен быть и допущен. В нем и так нет места ни для кого живого — только для сотни демонов, которые живут у меня под кожей. Раньше я даже пытался давать им имена, но сбился на втором десятке. Да и ни к чему это. Я призываю их совсем другим способом.
Внутри меня нет места ни для кого живого.
Не было. До сегодняшнего дня.
Она не была необычной, выделяющейся из толпы или особенной. Она — одна из тех, кто окружал меня каждый день на протяжении восемнадцати лет моей жизни. Но сегодня, когда она обернулась ко мне и улыбнулась — да, клянусь адом, она мне улыбнулась, — все изменилось.
С этой улыбкой она начала впитываться внутрь меня, а я ни черта не мог с этим поделать. Все происходило помимо моей воли. Или я лгал себе, а сам отчаянно желал того, чтобы она стала моей частью?
Да, я желал этого. Так, что зубы сводило. Так, что едва сдерживался, чтобы не сделать хоть что-то.
Но я слишком грязный для нее, поэтому мне лучше оставаться в стороне. Может, хоть так я смогу ее обезопасить?
Первый ход.
Больше всего я ненавидел алгебру. Не потому, что был идиотом, как половина моих одноклассников, которых бы давно пора было отправить из школы ко всем чертям. Не потому, что знал — эта сложная ахинея, состоящая из стремных цифр и якобы логических цепочек никогда мне не пригодится.
Я ненавидел ее из-за Сергея Ильича. Молодого препода, который с первой же минуты, как вошел в кабинет, где мы готовились к уроку, начал до меня докапываться.
С каким удовольствием я начистил бы ему морду. Разбил ее, заставив его умываться кровью. Но продолжал терпеть. Каждый его взгляд, полный презрения. Каждую якобы заумную шутку, отпущенную в мою сторону.
Но в тот день, когда этот урод просидел минут десять, безотрывно глядя на Соню, желание убить его как-нибудь особенно кроваво и мучительно стало зашкаливать по всем параметрам.
— Романов, к доске.
Б*я. Только не это.
Начиная злиться, я отпихнул от себя парту, которая ударилась о стул сидящей передо мной Рождественской. И тут же услышал ехидный комментария Саврасова:
— Ром ща опозорится снова.
Раздались смех и шепотки. Я прошел к доске, спиной чувствуя на себя десятки взглядов. Но самым важным было для меня в этот момент, как смотрит на меня она. Тоже ржет, как и остальные? Или отвернулась, потому что я в принципе ей неинтересен?
— Саврасов, если ты не заткнешься, я тебе нос сломаю после урока, — мрачно пообещал я Пашке. На Соню не смотрел — не хотел видеть того, что успел себе нафантазировать.
— Слышь, ты?
— Замолчали оба.
В голосе Ильича — стальные нотки. Это даже интересно. Я много раз думал о том, что будет, если разозлить этот урода так, что он сорвется на мне?
— А ты, Романов, если продолжишь, схлопочешь двояк раньше, чем успеешь получить задание.
Он так и сказал. Двояк. Гон*он штопаный. Возомнил себя кем-то вроде предводителя этих шавок. А они и рады ему в рот смотреть. Надо только научиться не думать о том, что дико хочу знать, как смотрит на него Рождественская.
У доски я принял невозмутимый вид, ожидая, когда Ильич разродится заданием. И заранее зная, что "неуда" мне не избежать. В принципе, может и стоило продолжить задирать Саврасова и получить пару авансом?
Надиктовав пример — я мог поспорить, что специально для меня он выдумывал их с особым извращением — Ильич откинулся на спинку стула, сложил руки на груди и принялся ждать, когда я решу сложную комбинацию цифр.
В классе повисла тишина. Такая звонкая, что казалось, режет нервы. Я все же не удержался и бросил быстрый взгляд из-за плеча на Софию. Она хмурилась, глядя то на меня, то на Ильича. Закусив нижнюю губу, будто удерживала себя на месте, чтобы не сказать чего-нибудь эдакого. Повернувшись обратно, быстро написал ответ и отложил кусочек мела.
— Я все.
— Садись "два".
Ожидаемо. Отряхивая руки, я усмехнулся. Взглянул на Ильича, который скривился в ответ. И тут же услышал то, что заставило меня замереть на месте, так и не дойдя до своей парты.
— Сергей Ильич, вы неправы.
— Рождественская, прости, что?
— Не за что ставить Диме двойку. Он же все решил.
Это настолько неожиданно — прежде всего, для меня — как удар поддых. Она решила за меня вступиться? Дура. Смысла в этом ровно столько, как в примерах, которые Ильич выдает нам в огромных количествах, будто мы все повально после школы отправимся в технические ВУЗы. Но сейчас Соня осознанно идет на конфликт, только причин этого жеста доброй воли я понять не могу.
— Рождественская, если будешь адвокатничать, влеплю двояк следом.
— Адвокат дьявола, — ржет со своего места Саврасов, и почти весь класс вновь охватывает приступ неуемного веселья.
— Но Романов все решил, — настаивает на своем Соня.
Нет, она точно дура.
— Он решил не так, как я вас учу. Или я тут своего рода "говорящая голова"?
На этом конфликт исчерпан. Ильич возвращается к изучению журнала, шепотки так и не умолкают, а я сажусь обратно за последнюю парту. Кажется, Соня оборачивается ко мне. Кажется потому, что я не смотрю. Натягиваю капюшон пониже. В уши вставляю капли наушников. Ильич уже выполнил свою миссию на сегодня, потому вряд ли станет докапываться снова.
А Рождественская пусть смотрит, сколько влезет. Я же решил оставаться в стороне — значит, отступать от этого решения не стану.
— Не занято?
— Нет.
Не сразу понимаю, что Соня обращается ко мне. Стоит рядом, держа поднос с какой-то едой и опять улыбается.
— Я спросить хотела.
Она выглядит смущенной. Оборачивается на оклик, заправляет волосы за ухо. Качает головой в ответ на вопрос подруги и, будто решившись, устраивается напротив меня. Мне приходится сложить руки на груди, надвинуть капюшон на глаза, как будто это может помочь мне спрятаться от ее взгляда. А в нем что-то такое, чему я даже названия дать не могу. Никто и никогда не смотрел на меня так. Будто ей действительно не все равно.
— Спрашивай и проваливай.
Улыбка сходит с ее лица, а я, мысленно чертыхнувшись, в последний момент успеваю сдержаться и не извиниться за то, что сказал. Ей действительно лучше свалить ко всем чертям. Чем дальше от меня — тем лучше. И мне, и ей.
— У тебя с Ильичом не ладится.
— Наблюдательная.
— Почему? Мне кажется, он к тебе несправедлив.
К еде она так и не притрагивается. Салат в пластиковой коробке и сок сиротливо стоят на подносе, и я перевожу взгляд на них, чтобы отвлечься и не пялиться на девчонку напротив. Какое ей до меня дело? Или сейчас выяснится, что она подослана каким-нибудь муд*ком, с которым встречается и который попросил ее надо мной поприкалываться? В это поверю гораздо охотнее, чем в то, что ей не пофиг.
— У него спросить не пробовала?
Поджимает губы. Сначала теряется, но потом решительно отодвигает поднос и, облокотившись на столик, подается ко мне.
— Я помочь хочу.
Заявляет слишком уверенно, чтобы у меня остались сомнения в том, что она реально думает, будто мне это нужно.
— Кому?
— Тебе.
— По-твоему, я нуждаюсь в том, чтобы ты мне помогала?
— А нет?
— Нет.
— Окей.
Выдыхает резко, как будто желает избавиться с этим выдохом от чего-то, что ей мешает. А я отвожу глаза. Потому что мне вдруг становится жизненно важным продлить этот разговор хотя бы на несколько секунд. А она так и сидит рядом со мной, и мне кажется, что сейчас на нас направлены все взгляды в этом гребаном кафе.
— Я просто хотела рассказать, как мы обычно решаем такие примеры. Хотя, твой способ кажется мне более удобным и быстрым.
— Я в курсе, как вы их решаете.
— Тогда зачем делаешь по-своему?
— Потому что мой способ кажется мне более удобным и быстрым.
— Но у тебя двойка в четверти вырисовывается.
И откуда знает это? Следит за тем, кто какие отметки получает?
— А мне насрать.
— Грубо.
— Жизненно и искренне.
— Ты всегда такой? Со всеми?
— Какой?
— Угрюмый и озлобленный.
Я перевожу на нее взгляд, начиная испытывать какое-то уродливое желание рассмеяться. Нет, она это сейчас серьезно? Если Соня в курсе моих оценок, то, наверное, и в курсе того, что среди одноклассников я своего рода изгой. Никто не хочет со мной общаться, а я этому только рад.
Например, пару лет назад Саврасов пустил слух, что свою мать убил я. За это я сломал ему челюсть, был поставлен на учет в детскую комнату полиции, и обрел себе врага на весь оставшийся период обучения. А заодно и одноклассников, которые с тех пор повально меня возненавидели. Интересно, где была в этот момент Рождественская? Выходила покурить?
Собственные мысли кажутся мне невеселой шуткой, от чего я растягиваю губы в улыбке. А Соня смотрит на меня выжидательно. Как будто реально ждет, что я отвечу на ее дурацкий вопрос.
— Да. Я всегда такой. И со всеми. Потому вставай и проваливай.
— Зачем ты так?
— Как?
— Я ведь тебе ничего плохого не сделала.
— А мы разве об этом?
— Нет. И все же.
Она словно сомневается в том, что все сделала правильно. А я мысленно едва не вою. Пусть уже оторвет свою задницу от стула и вернется к своим подружкам, с которыми они перемоют мне кости. Лишь бы только больше не чувствовать тонкий аромат ее духов. Не смотреть на нее, понимая, что вот она — София Рождественская сидит рядом со мной и мы ведем вполне себе человеческий диалог.
Молчит, и я молчу тоже. Только встречаю ее взгляд, теперь уже без желания отвести глаза. За эти бесконечные несколько секунд, кажется, между нами устанавливается какая-то связь. Демоны внутри меня рвутся наружу, к ней. Я так и вижу, как они прикасаются к ее коже, оставляя на ней грязные отпечатки, которые она не сможет отмыть никогда. И сейчас мне хочется этого. Увидеть, как София Рождественская становится запачканной мною. У меня от этой картины едва член не встает, настолько острое возбуждение я испытываю.
А потом все заканчивается. Она просто поднимается и уходит. Оставляя поднос с нетронутой едой на столе. Не возвращается к своим подружкам, просто выходит из школьного кафе и мне напоминанием остается только шлейф ее духов. Который я жадно вдыхаю, раздувая ноздри.
Напрасно думал, что смогу оставаться в стороне. Соня — трофей для моих демонов. И теперь удержать их на месте будет крайне сложно.
Если не невозможно.
Обычно мне нравились уроки истории. Нравилось читать о когда-то существовавших цивилизациях, не сохранившихся до наших дней и оставивших после себя немало загадок; о великих правителях, вершивших судьбы мира, о легендарных сражениях… Все это завораживало. Обычно. Но сегодня совсем не получалось направить свои мысли на людей и события, случившиеся за Бог знает сколько времени до меня.
Сознание того, что за мной сидит Романов, заставляло чувствовать себя некомфортно. Наверняка он даже не смотрел в мою сторону, как обычно сидя в позе "ушел в себя, вернусь нескоро", но спину все равно как-то неприятно покалывало. И то, что произошло между нами в столовой, никак не шло из головы.
Я чувствовала себя очень глупо. Что закономерно, ведь я выставила себя настоящей дурой, когда подошла к нему. И отчего только я вообразила, что с Димой можно нормально разговаривать? За те одиннадцать лет, что мы учимся вместе, это еще никому не удавалось. Но было что-то такое, промелькнувшее в его взгляде, что заставило меня подумать…
— Отвечать пойдет… Рождественская.
Голос Нины Ивановны — негромкий, но твердый — нарушает ход моих мыслей, мигом напомнив о более серьезных проблемах, чем пославший меня далеко и надолго Романов. Блин. Так ведь и знала, что она меня вызовет. Очень уж давно этого не случалось. Теория вероятности во всей красе.
Кидаю последний отчаянный взгляд на учебник, в попытке прочесть и уловить хоть что-то, и иду к доске.
— Ну, давай, — говорит Нина Ивановна и я, растягивая, как только можно, те пару абзацев, что успела прочесть, начинаю рассказывать:
— В Греции мало плодородной земли. Там засушливый климат, нет крупных рек, поэтому создать оросительную систему, как в цивилизациях Востока, обладавших этим благом, греки не могли. Посему лишь в некоторых областях страны занимались земледелием. И по мере развития хлебопашества, почва стала истощаться. Хлеба перестало хватать на все население, численность которого все возрастала. А вот для садоводства и скотоводства условия были более благоприятные: греки издревле разводили коз и овец, выращивали виноград и оливки. Страна была богата полезными ископаемыми: серебром, медью, свинцом, мрамором и золотом. Но этого, к сожалению, было недостаточно для того, чтобы обеспечить всех средствами к существованию.
Зато у греков было еще одно богатство — море. Удобные бухты, многочисленные острова, находящиеся близко друг к другу, создавали отличные условия для мореплавания и торговли. Но чтобы воспользоваться этим, надо было овладеть морской стихией.
Замолкаю. Может, она этим удовлетворится?
Не тут-то было.
— Так, ну и что было дальше?
— Дальше… ну…
— Какой выход нашли греки в данной ситуации?
Да чтоб я знала, какой. Чувствуя себя припертой к стенке, понимаю, что иного выбора, кроме как сочинять на ходу, у меня нет. Либо молчать дальше, как партизан. В первом случае есть небольшой шанс — скажем, 93 % из 100, что я придумаю что-то близкое к истине. Во втором случае вероятность сто из ста — получить полный неуд.
Оглядываю класс растерянным взглядом. Все смотрят на меня, в ожидании того, как я буду выкручиваться. Все, кроме одного человека.
Сама не зная почему, испытываю острое желание привлечь внимание Романова, заставить его поднять свою запирсингованную рожу и взглянуть на меня. Поэтому неожиданно говорю:
— Ну какой… In Vinо Vеritаs. Винограда у них было много, наделали вина, напились, да забыли обо всем. Семь бед — один ответ. Русская народная мудрость.
По классу прокатывается волна приглушенных смешков. У исторички особо не забалуешь, поэтому смеяться в открытую никто не рискует. Дима наконец вскидывает голову, приподнимая свой опостылевшей капюшон с лица, и смотрит на меня. Сначала — удивленно, потом — насмешливо.
Я испытываю что-то странное. Подозрительно похожее на триумф. Просто от того, что привлекла его внимание. Хотя по большому счету, гордиться тут нечем, ведь я снова выставила себя идиоткой. Бесплатный клоун на выезде. Заказывали?
В классе воцаряется тишина и я наконец вспоминаю об учительнице.
Нина Ивановна смотрит на меня ошарашенно. Ее извечные очки в простой металлической оправе сползли на нос, но она этого, похоже, даже не замечает. Весь ее вид говорит о том, что она не в состоянии поверить, что перед ней стоит одна из лучших по ее предмету среди всех одиннадцатых классов и несет откровенную, возмутительную ересь.
Я тоже верила в это с трудом.
Очнувшись, она сказала:
— За знание латыни и русских народных пословиц — пять, за историю — единица. Итого — два. Садись, Рождественская.
Отлично. Добро пожаловать в клуб пятничных двоечников имени Димы Романова, Соня.
