Читаем Девушки нашего полка онлайн бесплатно

В нашем полку много девушек. Это, конечно, не значит, что их сотня или две. Я говорю — много, потому что в других полках девушек совсем нет или почти совсем. Поэтому мы задираем нос.

Все девушки нашего полка — медички: санитарки, фельдшера, врачи. Разумеется, все они при соответствующих воинских званиях, начиная от ефрейтора и кончая капитаном медслужбы, гвардии капитаном. Мы — гвардейцы, и полк наш гвардейский, и дивизия гвардейская. У нашей дивизии много заслуг и боевой путь довольно солидный: от Воронежа до Волги и обратно до… Впрочем, об этом после.

При рапорте командарму генерал наш, перечисляя ордена и названия городов, которые присвоены дивизии, частенько спотыкается и путается. Но эта путаница приятная и даже вызывает у нашего брата ветерана гордую улыбку: «Знай наших!» За такую путаницу командарм не делает замечаний командиру дивизии. Он просто щурится и одним глазом косит на нас, а его усы так и прыгают. И кажется, что вот-вот они упрыгнут со своего места и тогда все увидят хитрющий смешок командарма.

Девушки нашего полка красивые. Об этом можете спросить любого из нас. При случае мы всегда стараемся заглянуть в полковую санроту.

Кроме полковых девушек, у нас есть свои — батальонные. Их немного. Даже до обидного немного. Всего две. Командир санвзвода Вера Берестнева, зеленоглазая шатенка с узким интеллигентным лицом, и ее помощница Фарида Вахитова, которая до смерти любит перевирать русские поговорки и чуточку, самую малость, завидует красоте своей начальницы и подруги.

— Зачем тебе быть красивой? — спрашивает Вера.

Фарида смотрит ей в глаза и смеется:

— Чтобы позлить Тольку Федорова. Вот зачем.

Толька Федоров — это мой друг. И Фарида неравнодушна к нему… Если разобраться, то все мы неравнодушны к кому-нибудь из девушек. И даже, что греха таить, бывает, и ревнуем. Но долго ревновать мы не умеем. При новой встрече все забывается, и мы охотно прощаем нашим девушкам то, что еще вчера казалось нам убийственной изменой. Под изменой мы подразумеваем, например, длительные разговоры с офицерами из других полков или из штаба дивизии. Они охотно приходят к нам, особенно когда дивизия в обороне или на отдыхе.

Впрочем, отдыхаем мы редко. Так уж как-то повелось, что для нашей дивизии всегда находится прорешка, нуждающаяся в заплатке. Сегодня взламываем вражескую оборону, завтра форсируем реку и занимаем плацдарм, а еще через день-другой нас перебрасывают на смену соседней дивизии.

Понятно, что при такой обстановке мы страшно устаем. Зато беспрерывные бои, оборонительные будни как-то роднят людей, сближают их, делают их дорогими друг другу. Все время чувствуешь, будто живешь в одной семье и знаешь, что все о тебе заботятся.

О нас пекутся наши девушки. Пекутся, можно сказать, по пустякам, но эти пустяки — пришить чистый подворотничок, залатать дырку, состирнуть носовой платок или просто сказать душевное слово — трогают нас больше, чем, скажем, телячьи нежности при свете луны, которая всегда мне кажется почему-то донышком гильзы крупнокалиберного снаряда.

Четвертый день мы наступаем по густой, вязкой грязи Заднепровья, похожей на разогретый вар. За день проходим не больше двух-трех километров. Проходим с боями после недавнего прорыва вражеской обороны на Днепре.

Четвертый день на полах наших шинелей тащим по десятку килограммов грязи с днепровских полей. И похожи мы на огромные катыши глины, к которым по ребячьей шутке приставлены человечьи головы.

После длительной обороны на Днепровском плацдарме и прорыва в нашем полку осталось несколько десятков человек. Но мы все же движемся вперед.

Остальные полтысячи лежат там, где упали, или нюхают госпитальный дух, препираясь с врачами и санитарками. Сестры же — статья особая. С ними раненые никогда почти не ругаются. В них чаще всего влюбляются. По крайней мере я так думаю.

Хоть мы не особенно грозная сила, но враг все же отступает. Это уже закон войны. Кто-то должен наступать, а кто-то и отступать. Наверно, наши фланговые соседи угрожают немцам мешком или клещами. После боев на Волге каждому фрицу снятся такие штуки.

В одном из только что освобожденных хуторов мы получаем распоряжение командира полка; обрезать полы шинелей до колен. Распоряжение — разновидность приказа, а приказ, как известно, обсуждать не полагается, его полагается выполнять. Через несколько минут возле покосившейся хаты вырастает куча обрезков от наших шинелей. Шинели сразу потеряли в весе, а мы стали похожи на ощипанных петухов.

Ко мне подходит Толька Федоров, красавец нашего полка. Девушки его очень уважают, но лишь все вместе, оптом. И потому Толька до сих пор не знает, на которой из девушек остановить свой выбор.

Толька мерит меня взглядом с ног до головы и произносит всего одно слово: «Балерина!»

Я, сдерживая улыбку, предлагаю:

— Может, к девушкам сходим?

— Можно и к девушкам, — соглашается он и, приподняв куцые полы шинели, семенит ногами, как настоящая балерина.

У нас целый час свободного времени. Выступать нам в четыре, а сейчас около трех. Солдаты приводят себя в порядок, отдыхают или чистят оружие.

Мы с Толькой слоняемся по хутору в поисках нашей санроты. Но санроты еще нет. Она где-то застряла со своими повозками. Идем к Вере и Фариде.

Приказ о шинелях обошел девушек, хотя грязи они тащат ничуть не меньше, чем мы. Фарида, разостлав свою шинель на крылечке хаты, соскабливает грязь железной лопатой. Толька кулаком тычет меня в бок.

— Гляди, чем наша медицина занимается!

Фарида смотрит на нас через плечо и смеется самым откровенным образом. Я не из робкого десятка, но смех девушек и на меня действует. Черт бы побрал эту Фариду и ее черные кругленькие глазки, похожие на заклепки! Фарида встречает нас изысканно перевранной поговоркой:

— Легки на помине, как черти на картине.

Толька отбирает у нее лопату.

— В русской поговорке сказано, — поучительно говорит он, — черт на овине.

Фарида недоверчиво глядит на него.

— Я на овинах чертей не видела, а вот на картинах видела.

В ее глазах-заклепках ни тени шутки. Попробуй докажи ей, что черти водятся именно в овинах.

Толька усердно скоблит шинель Фариды, а она, глядя на его шинель, корчит гримасы:

— Хоть на бал-маскарад вас!

В дверях появляется Вера. Я ощущаю на щеках ожоги, будто кто-то нечаянно задел их раскаленным утюгом, и стараюсь сделаться поменьше ростом и незаметнее. Вера давно нравится мне, но разве повернется язык сказать ей об этом? У нее такое тонкое лицо, такой красивый профиль, ровные зубы. И когда она улыбается, я почему-то не могу оторвать глаз от нее. Бывают же на свете такие улыбки!

Вера смотрит то на Тольку, то на меня, и губы ее медленно, до оторопи медленно, раздвигаются в улыбке. Я мысленно проклинаю распоряжение командира полка и мокропогодицу. У нас на Урале в это время, небось, стужа под тридцать градусов, а здесь…

Вера приглашает нас в хату. Хозяйка, старая женщина с изрытым оспой лицом, хлопочет у печки. Печь пестрит свежезамазанными пятнами починки, от которых поднимается пар. Хозяйка бросается сначала ко мне, потом к Тольке и обнимает нас:

— Родные… сынки мои! Да как же мы вас ждали!

Мы смущенно садимся на дожелта выскобленную широкую скамью и слушаем горькие слова.

— Ох и полютовали они тут, — говорит хозяйка. — Коммунистов все искали. — И, как бы испугавшись, спрашивает: — А вы надолго?

— Насовсем, мамаша, насовсем, — отвечает Толька.

Хозяйка по-мужски расправила плечи и широко, истово перекрестилась.

— Слава тебе, господи! — И что-то совсем молодое засветилось в ее воспаленных глазах.

По просьбе девушек хозяйка вскипятила чугун воды. «И как это у них получается? — подумал я. — Не успели освободить деревню, а они уж как дома тут».

— Будете головы мыть? — спросила Вера.

Я покачал головой — мне почему-то стало неловко — и направился к выходу, а Толька словно прилип к скамейке.

— Я, пожалуй, помою, — буркнул он.

Мне ничего не оставалось, как выйти за дверь. Вера догнала меня на крылечке, легонько ударила по плечу.

— Куда ты?

— Пойду…

— По-ойду, — напирая на «о», передразнила она мой уральский выговор. — Бука! Дай хоть платок постираю.

Мне стало обидно, что не я, а Толька остался мыть голову, что меня не удерживают. Но платок все же я вытащил из кармана. Вера бесцеремонно схватила его и, показав кончик языка, скрылась за дверью.

Который день я чувствую боль в горле. Но сказать об этом никому не смею, тем более комбату. Подумают — симулирую.

Грязи уже нет. Легкий морозец сковал ее, присыпал снежком. По крайней мере хоть на зиму похоже теперь. Наступаем мы быстро, чтобы не отстать от противника. А то иначе — догоняй его!

Я уже не могу скрывать своей болезни. Меня то знобит, то бросает в жар. Но я продолжаю идти вместе со всеми. За эти дни нас еще поубавилось. Санитарная рота полка то догоняет, то снова отстает, потому что мы наступаем по-суворовски, прямиком через заснеженные поля, через трясины болот, через овраги и речки, а тылы полка с обозом вынуждены придерживаться дорог.

Вера и Фарида, не отставая, идут позади нас вместе с комбатами и штабными офицерами полка. В наступлении настроение всегда повышается, и потому все веселы. Офицеры сыплют шутками, Фарида отвечает на шутки своими поговорками. Иногда я слышу смех Веры, сдержанный и немного, как мне кажется, неоткровенный, будто какая-то мысль все время мешает ей.

После непродолжительного боя занимаем небольшую деревушку, стиснутую двумя угорами. Ждем появления командира полка. Толька что-то говорит мне, но я его не понимаю. И не потому, что не хочу понимать, а просто я не в силах осознать его слова: меня начинает трясти, и я зубами отбиваю точки и тире, как на морзянке.

— Что с тобой? — спрашивает Толька, внимательно рассматривая меня.

Я почему-то злюсь и молчу. Толька пожимает плечами и уходит. Потом возле меня появляется Вера. Она берет меня за руку и заводит в первую попавшуюся хату, точно я маленький ребенок, а не командир взвода автоматчиков гвардии младший лейтенант Андрей Копылов.

Лицо Веры по-докторски сосредоточенное. И я уже не смущаюсь, даже тогда, когда она, расстегнув воротник моей гимнастерки, запускает мне за пазуху холодную руку с обжигающим тело градусником.

Я покорно раскрываю рот и говорю «а-а-а». Вера молчит; и от этого молчания я опять начинаю злиться: «Вот возьму и вышвырну ее градусник». Вероятно, мое лицо выразило это намерение, потому что Вера быстро приложила холодную ладошку к моему лбу. И от прикосновения ее руки я как-то сразу сник и размяк. Злость прошла, и мне стало хорошо. Через какую-нибудь секунду Верина ладонь нагрелась так же сильно, как мой лоб. Рукав ее шинели щекотал мой нос, и мне захотелось рассмеяться. Но смех у меня не получился. Виноваты ли были в этом золотистые волоски на ее руке или синяя пульсирующая жилка, которую я внимательно разглядывал, — не знаю.

Рука у Веры гладкая, с чуть смугловатой кожей. Мне хотелось заглянуть под рукав гимнастерки с марлевыми подманжетиками и поцеловать синюю жилку, уходящую к локтю. Но Вера… Вера сама прижала мою голову к своей груди и тихо сказала:

— Какая горячая!

Меня привезли в полковую санроту и поместили в стационар — небольшую комнатушку. В комнатушке лежал всего один больной — старший лейтенант Дерябин, командир полковой минометной роты. Сейчас нас стало двое.

Вероятно, я был очень болен, потому что после осмотра меня сразу же запеленали в ватный конверт, предварительно напичкав таблетками и напоив горячим чаем.

После полуторанедельного наступления я впервые спал по-человечески. Спал сколько влезет, не думая и не заботясь ни о чем. Одно было плохо: я не мог разговаривать. В горле что-то нарывало и мешало дышать.

— Фолликулярная ангина, — сказала врач санроты капитан медслужбы Хасанянова, небольшая юркая девушка с такими же глазами, как у Фариды Вахитовой. Хотя обе они были татарочки, Хасанянову называли в полку по-русски — Ниной. В отличие от Фариды с ее жесткой ершистой шевелюрой Нина носит роскошные косы, похожие на черные канаты и спадающие до самой поясницы. Эти косы вызывают зависть многих девушек.

— Ну, герой, ротик открой, — говорит Нина, подходя ко мне на следующее утро.

Я с трудом раскрываю рот и жду, когда она оботрет куском марли шпатель и придавит им мой язык. После долгих исследований горла Нина назначает лечение. Хотя я чувствую себя куда ниже среднего, но при Нине стараюсь приободриться и даже ухитряюсь сказать нечто вроде: «Долго лежать-то?» Нина, сверкая остренькими зубками, весело говорит: «Это мы посмотрим», — и отходит к Дерябину.

У Дерябина легкое ранение в ягодицу. Вообще, здесь тяжелых не держат. Всех поступающих раненых «обрабатывают» и направляют в дивизионный санбат. Дерябин не захотел уезжать из полка и остался в санроте.

Пока Нина осматривает раненого, в комнатушку влетает Марийка, высокая девушка с санитарной сумкой через плечо. Ее круглые щеки похожи на красные помидоры, а волосы — на пушистую копну сена. С Марийкой мы друзья, и наша дружба никогда не переходит границ. Чувствует это Марийка, чувствую это и я.

Марийка что-то хочет сказать Нине, но, увидев меня, подходит к моему топчану. От нее пахнет снегом и медикаментами.

— Что с тобой?

— Пустяки, перпендикулярная ангина, — шепчу я.