Читаем Девушка с юга онлайн бесплатно

У каждого человека есть свои привычки. Когда нет никого дома, я люблю вышивать, напевать или просто мечтать. Это — мои привычки. Чего я не люблю? Подтрунивать над кем-нибудь и, конечно, сплетничать. Противно! Еще я не люблю обращать на себя внимание, выделяться, будь то в школе или на улице.

Когда случается идти с мамой в гости, я стараюсь вести себя сдержанно, даже строго. Ни в какие разговоры не лезу. Если о чем спросят, отвечаю — односложно: «да», «нет».

Тетушки и бабушки обычно целуют меня в лоб и приговаривают: «Да пошлет тебе Аллах много лет жизни». А некоторые, когда ругают своих дочерей, говорят: «Бери пример с Гуляим. Какая умница! Тихая, скромная, может за целый день и слова не проронить. А как почитает старших! Счастье тем, у кого такие дети».

Я, не скрою, этим довольна. И стараюсь, разумеется, вести себя еще лучше.

Ой, до чего я расхвасталась! Даже самой стыдно стало. Я уже краснею.

Отец с матерью и братишкой уехали с утра В Ош, на базар. Мы с сестренкой остались дома. Я заперла ворота на замок, развесила во дворе одеяла. Они просушились, и я занесла их в дом. Сделала то, что велела мама.

Время уже за полдень. Теперь можно сидеть спокойно и вышивать.

Я смотрю в окно. Вверху по асфальтированной дороге мчатся взад и вперед грузовые машины с людьми. Разные бывают люди. И ведут себя по-разному. Одни, сидя в кузове, энергично машут руками, шумят. Другие поют. А некоторые едут, обнявшись на виду у всех с девушками. И им не стыдно?!

Эх, если бы мне сесть в машину и поехать далеко-далеко... Меня хвалят за скромность, учтивость, кротость. Но кто знает, что у меня на душе?!

се больше и больше я ненавижу наш двор, окруженный старым высоким коргоном[1]. Он заслоняет от меня улицу, людей, жизнь. Дожди и снег его, правда, изрядно разрушили. В особенности после смерти деда. В западной части образовалась было даже дыра, и скотина соседей, пролезая в нее, не давала нам покоя. Но отец залатал дыру. Все стало как прежде...

Коргон у нас высокий, а дом — приземистый, неприглядный. В последние три-четыре года в нашем айыле[2] стали строить новые дома — большие, светлые. Это задевало отца. Ему тоже советовали построить новый дом и на новом месте. Но отец отказался. «В этом доме, — сказал он, — жили мои предки. Тут я родился и вырос. И дети мои здесь родились...» Он только привел в порядок коргон. Старики прохожие останавливались, бывало, у нашего двора и хвалили: «Ай-да-ай! Вот это коргон! Такой редко где встретишь. Хороший, видать, хозяин живет».

Отец слушал и радовался.

Во дворе у нас просторно — соток пять-шесть будет. Раньше мама и табак во дворе сажала. Теперь перестала: уж очень разрослись яблони, а в их тени табак не может расти. Мама этим огорчена. Я же довольна: ведь вся забота о табаке лежала на мне. Я и сажала его, и полола, и урожай собирала, и сушила. Осенью мама отвозила его на базар — в Ош или в Андижан.

Куда приятнее возиться с яблонями: наблюдать, как они цветут, как кружатся вокруг пчелы, как завязываются плоды, как они созревают, становятся красными, душистыми. Они такие красивые, что у меня, признаюсь, нет желания ни сорвать их, ни съесть. Только коргон скрывает их красоту.

Да что я все о нашем коргоне... Он ли повинен в том, что у меня на душе?!

...Мне уже семнадцать, и я, как перелетная птица, готовлюсь к дальним дорогам. Может быть, поэтому так тревожно у меня на сердце? А может быть, из-за другого: отец с матерью зачастили почему-то на базар. В прошлое воскресенье они привезли полный курджун покупок. Я порылась в нем и вытащила сапоги. «Это ты себе купил?» — спросила я отца. «Нет, дочка»‚ — ответил он. Мне сапоги понравились, и я сказала: «Они, кажется, хромовые. Кому же вы купили?» Отец промолчал. Но я заметила, что на его лбу выступил от волнения пот. «Чего пристала? — зло произнесла мама и выдернула из моих рук сапоги. — Раз купили, стало быть, надо».

Что это значит? Сапоги большие, куда больше того размера, который носит отец. Значит — не для него. Для кого же? И мать не ответила.

Я подумала, подумала и, кажется, поняла. У меня захолонуло сердце и голова пошла кругом. Я еле-еле удержалась на ногах.

Отец вышел. А мать, вместо того чтобы успокоить меня, принялась ругать. Она всегда так... С тех пор я стараюсь избегать и отца и ее. Но куда ни пойду, всюду за мной, кажется, шагают эти сапоги: тук-тук-тук... Оглянусь — никого. Кто же он, тот человек, кому куплены эти сапоги? Не жених ли мой? Но ведь я его совсем не знаю. И никто мне ничего о нем не говорил. Кого расспросить? Мать? Она меня опять отругает.

Все больше и больше овладевает мною тревога. Иногда я смотрю на коргон И шепчу, как безумная: «Может быть, ты знаешь человека, которому куплены сапоги?».

...Вечереет. Поскорей бы вернулись родители с базара... Душа болит. Что делать? И вышивать надоело. Может быть, взять книгу? Нет, не хочется.

Я взобралась на крышу дома и стала смотреть по сторонам. Вдали, возле какого-то сарая, сажают табак... Со стороны Кызыл-Кия приближается грузовик. В нем несколько девушек в разноцветных косынках и парней. Один из них узнал меня, замахал рукой и озорно пропел:

Все засмеялись. А у меня на душе стало еще грустней и тревожней. «И зачем взобралась на крышу? — сердилась я на себя. — Они могут подумать‚ что я кого-то высматриваю, кого-то дожидаюсь. Могут ославить».

Стоит у нас девушке встретиться днем с юношей на улице, как обязательно пойдет: «И до чего мы дожили! Вот бессовестная! Никакого тебе стеснения. Ну и времена! Разве может такая принести кому-нибудь счастье? От нее только горя и жди». Весь айыл облетит сплетня. Девушке нельзя будет и шагу ступить. «Мы в твои годы так не делали‚ — примется корить ее мать, — Как теперь смотреть в глаза людям?!» Изведут бедняжку. А за что?

Эх, сколько пролито напрасно девичьих слез! Ни один парень не стерпел бы того, что терпит девушка. Девушка должна быть осторожной, предусмотрительной, сообразительной. То, что простительно юноше, никак не простительно ей. Мужчине все сойдет с рук. У нас есть даже поговорка: «Разве от мужчины уйдет осел?» Вот и терпи.

...Помню — мне было тогда девять лет — однажды под вечер я играла с ребятами в прятки. МЫ увлеклись и не заметили, как стемнело. Я спряталась с Шарипом — соседским мальчиком — в овраге. Искал нас длинноногий Кадыр. «Пусть помучается‚ — думала я, — в прошлый раз я мучалась, когда искала его».

Прошла минута, другая...

— Гулкуш! — глухо донесся к нам голос моей мамы (мое настоящее имя Гуляим, но дома меня зовут Гулкуш). Я хотела откликнуться, выбежать из оврага. Но Шарип удержал меня.

— Не смей! — приказал он строго. И я послушалась его.

Мы притаились. Мама с ребятами приблизились к оврагу.

— Гулкуш! Гулкуш! — звала она еще громче.

Что было делать? Шарип зажал мне ладонью рот.

— Тетя Карамат‚ — расслышали мы Кадыра. — Она где-то спряталась с Шарипом, и мы вот уже полчаса никак не можем их найти. Будто бы сквозь землю провалились.

Противный Кадыр. Это он мстил мне за то, что я спряталась не с ним, а с Шарипом. «Даже моя собачка не станет прятаться с тобой», — сказала я ему. Он очень обиделся. А теперь выдал меня матери: Гуляим, видите ли, спряталась с Шарипом. Думайте что хотите.

— Гулкуш, выходи! — сердито крикнула мама.

Мы с Шарипом испуганно переглянулись. Голоса смолкли. Было лишь слышно, как шелестит в стороне от легкого ветра кукуруза.

Но вот снова Кадыр:

— Тетя Карамат. Они, наверно, спрятались в овраге.

Мы прижались к земле, лежим и не дышим.

Сквозь темень я разглядела белый платок матери.

— Ах ты бесстыжая, — схватила она меня за руку. — Я зову, а ты молчишь. Разве ты не слышала меня? Я ведь уже охрипла.

Я опустила голову. Шарип пытался меня защитить:

— Она ни в чем не виновна. Это я ее задержал.

Бедный Шарип, лучше бы ему не говорить этого. Мать набросилась на него:

— Как ты смеешь так разговаривать?! Щенок! — Она даже толкнула его.

Кадыр был доволен. Он наблюдал за всем и посмеивался. А я шла рядом с матерью и дрожала от страха. Вот мы уже у нас во дворе. Мама закрыла ворота. Я подумала, что сейчас она будет бить меня.

— Мамочка, — кинулась я к ней, — не бей.

Но она и не собиралась этого делать. Она усадила меня на колени, погладила по голове и спросила:

— Ты с кем играешь?

Она говорила спокойно и вместе с тем строго.

— С ребятами, — ответила я, не подозревая того, что скрывалось за ее вопросом.

— А кто ты? — так же спокойно и строго произнесла мама.

Я удивилась тому, о чем она спрашивает. О боже, о чем это она?

— Я Гулкуш, — ответила я и крепко обняла маму. — Ваша дочь.

Она не изменилась в лице.

— Знаю, что ты Гулкуш, что ты моя дочь. И все это знают. — Мама тяжело вздохнула. — Но ты не думаешь о том, что не вечно ведь жить тебе в доме отца. Недалеко то время, когда у тебя будет своя семья. А ты все еще играешь с мальчишками... Что люди подумают?!

Мама хотела еще что-то сказать, но я перебила ее:

— Я ведь не сделала ничего дурного... Мы прятались от Кадыра. — Обида душила меня, и я заплакала. — И никуда я от вас не уйду...

— Моя дорогая доченька, — тихо сказала мама. — Будь умницей... Девочка не должна задерживаться в доме родителей. Такова издавна ее доля. Я тоже была такой, как ты. И меня тоже любили родители. Но я вышла замуж и оставила их дом... Ты должна быть к тому готова. И ты должна бояться дурной молвы: она липкая и долго держится. Побежишь, например, а тебя обзовут легкомысленной попрыгуньей, пойдешь спокойно, скажут — хромая, проронишь лишнее слово — болтушка, а будешь молчать — немая. Что поделаешь?! Такова девичья доля. — Голос матери стал мягче, добрее. — Я хочу, чтобы о моей Гулкуш никто не говорил ничего дурного. Вот почему ты не должна играть с мальчиками. Стыдно! Ведь люди могут сказать: «Старшая дочка Калмурзы ночью бегает с ребятами». Ты понимаешь, что это значит?! Нужно беречь честь нашей семьи и свою честь. В народе говорят: «Прежде чем свататься к девушке, нужно посмотреть на ее мать». Я об этом помню. Но и ты должна думать о своем будущем. Поняла, дочка?

— Поняла, — ответила я с тоской. — А днем играть можно?

— И днем нельзя‚ — резко сказала Мама. — С мальчиками — нельзя.

— Но ведь тут вблизи нет у меня подруг, — сопротивлялась я. — С кем же мне играть?

— Ни с кем, — настаивала на своем мама. — Хватит того, что ты балуешься в школе. Ты уже не маленькая, девять лет... Учись вышивать, варить... Раньше в десять лет уже выдавали замуж...

Ой как горько мне было это слышать. И почему я родилась девочкой? Лучше бы совсем не родиться. Нет, решила я, как бы меня ни заставляли выйти замуж, я никогда этого не сделаю, никогда и никуда не уйду из родного дома. «Клянусь!» — мысленно произнесла я и крепко сжала свои кулачки.

...Признаюсь — то было детство. Я не подозревала тогда, как далеки мои мысли от жизни. Девушка, подрастая, сама тяготится родительским кровом. Но разве поймешь это В девять лет?! Я была еще совсем ребенком, и мне, конечно, очень хотелось играть со своими сверстниками. Но мать наложила на то строжайший запрет. Иногда мне удавалось его нарушить. Но мама задала мне однажды такого жару, что играм пришел конец.

В свободное от школы время я помогала ей пор дому — варила, вышивала, строчила на швейной машине. И это мне, честное слово, удавалось. В нашем айыле я лучшая рукодельница. Дайте только выкройку, и я сошью самое модное платье. Ну и хвастунишка же я, неправда ли?

Говорят, что братья бывают придирчивы к сестрам. Моему братишке Туратбеку шесть лет. И мы с ним часто ссоримся. Начинает ссору он, а виноватой оказываюсь каждый раз я. Почему? Постараюсь ответить на этот вопрос.

У моих родителей трое детей: я — самая старшая, моя сестра Шарапат и самый младший — Туратбек. Когда не было еще Туратбека, отец часто ругался с матерью, он кричал ей: «Карамат, когда я наконец услышу голос моего сына?» Будто бы это зависело от нее, будто бы она месила тесто. Отец очень злился. В день, когда родился мой братишка, папа упрятал меня в свой тулуп, чтобы я не видела того, что творится дома, и сказал:

— Если мама родит сейчас мальчика, то ты обегай айыл и извести всех о нашей радости.

Он был возбужден.

— А если она родит девочку? — спросила я, не понимая, какие страдания ему доставляю.

Отец нахмурил брови и схватился обеими руками за голову.

— Молчи! — прикрикнул он на меня и нервно шагал из угла в угол. — Твоя мать родит сына.

Я смотрела на отца, и мне стало жаль его. Я тоже захотела, чтобы мама родила мальчика.

— Гулкуш‚— сказал мне отец, — если родится девочка, то ты никуда не ходи и никому ничего не говори.

Я удивилась:

— Почему?

Он старался мне объяснить:

— Тут нечему радоваться. Можно только горевать. Стыдно.

Я не поняла и этого.

— Почему стыдно? — допытывалась я.

Отец махнул рукой и замолчал.

Мой братишка родился нелегко.

— Умираю! Умираю! — вопила мама. — О Калмурза‚ — звала она отца, — простись со мной.

Мама лежала в соседней комнате, окруженная женщинами. Отец не вошел туда. Он приоткрыл дверь, просунул в нее голову и дрожащим голосом произнес:

— Ну, старушка, прощай!

Мама продолжала кричать. Отец, испугавшись, бросился к ней. Но мама прогнала его:

— Не показывайся мне на глаза!

Он выбежал из ее комнаты весь в поту, будто бы его гнали палками, и ругал себя:

— Дурак, дурак, зачем я ее послушался...

Отец не зря ругал себя. Он хотел, чтобы мать рожала в больнице, а она не согласилась: «Двух детей родила дома и третьего рожу». Меня и сестренку мама родила легко. Она надеялась, что так будет и на этот раз.

Измученный отец ждал: всему ведь приходит конец. Ждала в страхе и я.

За полдень раздался пронзительный крик новорожденного. «О дорогой мой, О дорогой», — исступленно шептал отец, угадав в крике новорожденного мальчика. Тотчас из комнаты матери выскочили женщины и радостно возвестили: «Мальчик! Мальчик!» Они окружили отца: «С тебя причитается!» Все пошли к матери. Я вылезла из тулупа и тоже юркнула к ней. Рассматривали новорожденного, хвалили его. Отец прислонился к кровати и сказал матери:

— Я только об этом и мечтал. Теперь всю жизнь буду тобой доволен.

Я никогда не видела его таким счастливым.

— С тебя причитается! — снова заголосили женщины.