Читаем Девушка из Пантикапея онлайн бесплатно

В институте я проклинал латынь. Мне казалось, что изучать римское право можно, и не зная языка, на котором говорили юристы древности. «К чему этот мёртвый язык?» — не раз кричал я на занятиях. Дважды я уводил с семинаров по латыни почти всю группу. Мы уходили в кино, и потом я получал выговоры за отличную организацию этих культпоходов. Но репрессии декана меня не останавливали.

Наш толстый и неповоротный латинист ненавидел меня, кажется, не меньше, чем я ненавидел латынь. Он принципиально не поставил бы мне больше тройки даже за самый блистательный ответ. А я счёл бы себя оскорблённым, если бы получил по латыни больше, чем тройку. У меня неплохая память. Я кое-как усвоил латинские склонения и спряжения — они запоминались почему-то довольно легко. Но я жалел время на латынь. То, что задавалось, я прочитывал только один раз — достаточно!.. И поэтому на семинарах и экзаменах я отвечал коряво, дубово, мучительно вытаскивая из памяти нужные слова. Я получал свою заслуженную тройку и счастливо улыбался, как будто мне назначили повышенную стипендию. А толстый латинист, выводя мне отметку, усмехался и качал тяжёлой лысой головой. У него была такая усмешка, как будто он знал о том, что произойдёт через несколько лет.

А сейчас я рад, что изучал латынь хоть так, рад, что запомнил из неё хоть что-то. Какие-то фразы, какие-то слова. Наверно, не знай я их, всё, что произошло, — произошло бы не со мной, а с кем-то другим. А я уже не представляю себе, как можно было бы жить, если бы это произошло не со мной. Мёртвый язык оказался не таким уж мёртвым... Мы сидели с Витькой у костра. У обыкновенного костра, какие разжигают в дороге все путники. В пяти шагах от нас стоял взятый Витькой напрокат «Москвич». Мы ехали к морю. Ехали отдыхать. Вдвоём. Нам было весело с Витькой. Мы ведь старые друзья — ещё с детства. Когда-то мы вместе бегали в первые классы московской сто двадцать шестой школы. Она стояла в глубине двора, за гостиницей «Пекин», возле площади Маяковского. Это была мужская школа. На переменах мы гоняли по коридорам пустые консервные банки, а после уроков дрались с местной шпаной и менялись марками. А потом наши классы переформировали, потому что снова стали вводить совместное обучение мальчиков и девочек. Мы с Витькой попали в разные школы и после этого уже только ходили друг к другу в гости.

Через несколько лет разные институты с железной неумолимостью растащили нас в разные стороны, и мы не виделись бездну времени, и встретились вот только три месяца назад на улицах города, где оба живём и работаем уже около двух лет. Витька сейчас кибернетик. Он работает на оборону, засекречен с головы до пят, и поэтому неудивительно, что я ничего не знал о нём. А я — юрист. Витька не ходит в суд, и поэтому неудивительно, что он ничего не знал обо мне.

Мы решили провести отпуск вместе. Мне показалось, что нам может быть скучно вдвоём, и я предложил взять с собой двух знакомых девчат. Витька отрицательно покачал головой.

— Не стоит, — сказал он. — Когда станет скучно, — познакомимся по дороге.

Витька — гений! Если бы он тогда согласился — всё было бы не так.

В общем, мы сидели у костра. У последнего костра перёд Симферополем. Завтра мы должны были ночевать уже в ялтинском кэмпинге. Мы варили на костре суп из говяжьей тушёнки и смотрели на звёзды. Их было очень много на густочерном крымском небе. Мне показалось, что одна из звёзд движется. Я даже не обратил на это особого внимания. Наверно, какой-нибудь очередной спутник. Их ведь сейчас полно над землёй — и наших, и американских. Отсюда не разберёшь, чей он и зачем он летит над нами. И, значит, не стоит ломать себе над этим голову. Надо просто наслаждаться южной ночью, и костром, и тёплой землёй, на которой можно растянуться. Не так уж часто приходится в нынешние времена нашему брату, горожанину, сидеть у костра... Мы доедали суп из тушёнки, когда что-то тёмное и круглое бесшумно пролетело над нами.

— Смотри! — крикнул Витька и задрал вверх голову.

Я тоже задрал вверх голову и увидел, как очень большое чёрное пятно одну за другой глотает звёзды и выплёвывает их сзади.

— Похоже на летающую тарелку, — сказал Витька.

— Ты читал Мензела? — отозвался я. — Он доказывает, что летающие тарелки — это оптический обман.

— Я, конечно, читал Мензела... — Витька усмехнулся и снова взялся за котелок с супом. — Но о летающих тарелках писал не только Мензел. А мы никого больше не знаем... По крайней мере, то, что мы сейчас видели, не похоже на оптический обман.

Чай мы пили молча. Мы думали. Сейчас было над чем думать. Что-то большое и чёрное ведь действительно пролетело. И бесшумно. Не птица же!.. Когда мы уже укладывали в рюкзак пластмассовые кружки, Витька снова толкнул меня.

— Смотри!

Я быстро поднял голову. Чёрное пятно летело обратно. Такое же большое и бесшумное. Оно не было оптическим обманом я никогда не страдал галлюцинациями. Витька был прав, и ошибался, наверно, Мензел. Это была летающая тарелка. У нас ведь нет ещё таких аппаратов, которые бы летали бесшумно.

Она исчезла так же быстро, как и появилась, эта тарелка. Ни следа, ни звука, ни запаха. Пойди докажи, что видел её! Тебя сейчас же стукнут по кумполу талмудом Мензела, и тем дело кончится. Не любим мы загадок. Нам надо, чтоб всё было ясно и просто. Над загадками ведь приходится думать. А нам лень... Витька хотел загасить костёр, но я остановил его;

— Подожди. Пусть догорит сам. Когда-то ещё нам придётся сидеть у костра...

Мы закурили, блаженно и неторопливо затягиваясь. Как немного, в сущности, нужно человеку для счастья! Костёр в степи, котелок супа, сигарета...

Лёгкий ветерок потянул над землёй. Поле громадной, выше человеческого роста, кукурузы слева от нас задвигалось, зашуршало. Может, именно поэтому мы и не услышали, как прошёл по кукурузе человек. Мы увидели его уже тогда, когда он вышел из зарослей. Тонкая, невысокая фигурка в спортивном костюме медленно приближалась к нам. То ли мальчишка, то ли девушка — в темноте не разберёшь.

Мы сидели молча, и ждали, и курили.

Я почему-то подумал, что эта фигурка может быть связана с таинственным чёрным пятном, которое только что дважды пролетело над нами. Хорошо, если бы это было так — всё какой-то путь к разгадке. Наверно, Витька думал о том же. Но мы ничего не сказали друг другу. Мы ждали и смотрели на приближающуюся фигурку.

Человек шёл медленно. Он останавливался, смотрел на нас, делал несколько робких шагов и снова останавливался. Теперь уже было понятно, что это женщина — мальчишки смелее. И я чувствовал, что нам нужно сидеть и ждать. Если мы поднимемся навстречу — женщина может испугаться.

И мы ждали — молча и терпеливо.

Наконец, она подошла — стройная, тоненькая, обтянутая поблёскивающим в свете костра спортивным костюмом. Она была молода — совсем девчонка. Она была черноброва и черноволоса. Но главное, — она, была красива. Чёрт возьми, я никогда в жизни ещё не видел такой красивой девушки! Было в её лице что-то величаво-спокойное, античное.

Но, в общем, это была обыкновенная земная девчонка. Вряд ли она могла прилететь на этой бесшумной чёрной тарелке.

— Ave, amici...[1] — негромко, робко сказала она.

Я усмехнулся и подумал: «Какая-нибудь заблудшая медичка. Щеголяет латынью... Ну, что ж, как вам угодно, синьорита...»

Я поднял руку так, как поднимали её для приветствия древние римляне, и вполне серьёзно произнёс:

— Ave, Caesar, morituri te salutent![2]

Я, конечно, хотел бы заменить «Цезаря» «девушкой». Но я забыл, как по-латински «девушка». Намертво забыл.

Она улыбнулась, облегчённо вздохнула и сказала ещё какую-то длинную латинскую фразу, из которой я понял лишь слово-то же самое слово «amici» — друзья.

«Здорово шпарит!» — подумал я и ответил ещё одним латинским изречением, которое услужливо вынырнуло из глубин моей памяти;

— Amicus Plato, sed magis amico veritas.[3]

Витька удивлённо посмотрел на меня. Он ведь не изучал латынь и, видимо, даже не понимал, на каком языке мы говорим. Девушка перестала улыбаться и произнесла:

— Narro, narro...[4]

Я ничего не понял, и мне, в общем, надоела эта комедия. Я показал ей на место возле костра и «выдал» на чистейшем русском:

— Садитесь, синьорита. Грейтесь. Вы из какого института? Медичка?

Девушка удивлённо поглядела на меня, Опустилась на траву и негромко сказала:

— Non intellego.[5]

Эти слова я ещё помнил. Потому что сам часто говорил их на семинарах и нагло усмехался при этом, глядя в слегка выпученные серые глаза латиниста. Поэтому я сейчас улыбнулся девушке и покачал головой.

— Хватит ломать комедию, синьорита. Мы ведь не знаем латыни.

Она смотрела на меня по-прежнему удивлённо и уже немного испуганно и снова тихо сказала:

— Non intellego.

— Наверно, туристка, — сказал я Витьке и сыпанул всеми известными мне вопросами: — Парле ву Франсе? Шпрехен зи дойч? Ду ю спик инглиш?

Сам-то я не знал ни одного языка. В школе я учил немецкий, в институте — английский и помнил сейчас лишь какие-то отдельные фразы и слова из того и другого.. Наверно, я знал их не намного больше, чем латынь. Витька, кажется, знал английский обстоятельно. На него-то я и рассчитывал.

— Non intellego, — снова сказала девушка и добавила несколько других слов, из которых я уловил лишь «lingua latina» — «латинский язык».

«Да что она, сумасшедшая? — подумал я. — Разговаривать сейчас на латинском языке... Да кто это может?»

Я был уверен, что даже наш толстый и лысый латинист не смог бы разговаривать на латыни. Одно дело преподавать, другое — разговаривать. Как говорят одесситы, — две большие разницы. Наша «англичанка» в институте как-то попыталась «пообщаться» с членами одной американской делегации. Они-то её ещё понимали... А вот она их!.. Только и повторяла; «Speak, please, slowly!.. Speak, please, slowly...»[6]. И не рада была, что затеяла при нас этот разговор...

«Кто же всё-таки эта девчонка? — снова подумал я. — Неужели на самом деле иностранка? Жалко, такая красивая... Не успеешь как следует познакомиться — помашет ручкой, и — будь здоров, Вася...»

Очень не хотелось верить в то, что она иностранка. Поэтому я ещё раз настойчиво спросил её:

— А может, всё-таки поговорим по-русски?

И она снова ответила:

— Non intellego.

— Не понимает она русского, — огорчённо сказал я Витьке. — Латынь понимает, а русский — нет.

— А может, она кубинка? — сказал Витька и повернулся к ней. — Куба, синьорита, Фидель, си?

Но девушка снова ответила — на этот раз грустно и подавленно:

— Non intellego.

«Как это не понимать таких слов? — подумал я. — «Куба» и «Фидель» на всех языках звучат одинаково... Кто же она?»

Вдруг девушка заговорила сама. Она сказала какую-то короткую фразу, из которой я уже абсолютно ничего не понял. Даже латинских корней не уловил. Зато мне послышались в этой фразе древнегреческие окончания «гос», «лос». Я не учил древнегреческого, но словарями-то иностранных слов пользовался... Однако это была уже какая-то явная чепуха — латынь, древнегреческий у современной девчонки...

— Что она сказала? — спросил Витька.

— Не понял, — ответил я. — Это, кажется, даже не латынь. Это похоже на древнегреческий.

И, повернувшись к девушке, я ответил ей её же словами:

— Non intellego.

И увидел, что после моих слов глаза её стали ещё более грустными.

— Рома? Италия? — вдруг спросил её Витька.

— Ita, ita, Roma![7] — Девушка обрадованно улыбнулась Витьке, и я заметил, что у неё красивые, ослепительно белые зубы.

Конечно, Витька — гений. Наверняка она итальянка. Как я сразу не сообразил? Какая-нибудь ревностная католичка, которая знает латынь, как свои пять пальцев. Они ж там молятся на латыни... Девушка смотрела на Витьку. Она ждала, что он скажет что-нибудь ещё. Но Витька не знал ни итальянского, ни латыни. Он ничего не мог сказать ей. Говорить должен был я. А у меня вертелась на языке лишь одна фраза — на этот раз уже чисто профессиональная, юридическая. И я сказал эту фразу:

— Audiatur et altera pars![8]

И девушка немедленно повернулась ко мне и с ожидающей улыбкой приоткрыла губы.

Она готова была меня выслушать. но что я мог сказать ей? Я ведь, по существу, тоже не знал латыни.

Я забыл даже то, что с грехом пополам сдавал на тройку. Я мог только, как попугай, произносить вызубренные изречения и не мог составить ни одной вразумительной фразы.

Я протянул ей пачку сигарет. Может, она курит? Она взяла эту пачку осторожно, как что-то незнакомое и непонятное, оглядела её со всех сторон и тихонько положила на траву.

— Audio, — сказала она.

Я понял. Мы когда-то спрягали этот глагол. Она сказала: «Я слушаю». А что я мог сказать ей?

И вдруг — о счастье! — я вспомнил, что мне приходилось когда-то зубрить «Памятник» Горация. Наш толстый латинист не принимал зачёта у тех, кто не знал «Памятник». Хочешь не хочешь, а зубри...

— Экзеги монументум, эрэ перэнниус, — затянул я, — регаликве ситу, пирамид альтиус, квод нон имбер эдакс, нон аквиль импотенс поссит дируер аут иннумерабилис аннорум сериес эт фуга темпорум...

Я читал «Памятник» уверенно, бойко, без запинки, хотя не смог бы так же бойко и без запинки перевести его. Значение многих слов забылось. Помнилось лишь их звучание.

Девушка слушала меня и улыбалась. Потом тихо сказала:

— Horatius Flaccus...

Я решил, что момент подходящий. Я показал рукой на Витьку и назвал его имя:

— Виктор.

Затем я прикоснулся рукой к своей груди и назвал себя:

— Михаил.

Затем я протянул руку к девушке и произнёс латинское слово, которое ещё помнил:

— Nomen![9]

Она поняла. Она улыбнулась и негромко повторила:

— Виктор... Михаил.

Потом она показала рукой на себя и сказала:

— Корнелиа...

— Корнелия, — повторил я и улыбнулся ей. И Витька тоже улыбнулся и повторил:

— Корнелия...

Главное было сделано — знакомство состоялось. Теперь дело было за небольшим — узнать, как она здесь оказалась и что собирается делать дальше. Я взял лежащую возле Корнелии на траве пачку сигарет, вытащил одну, закурил и стал мучительно перебирать в уме немногие из запомнившихся мне латинских слов, пытаясь найти среди них подходящие. Но подходящих почему-то не находилось. Корнелия с любопытством следила за моими движениями. У неё был такой взгляд, будто она впервые видела, как закуривают сигарету.

«Странная девчонка!» — подумал я и решил, что проще всего было бы спросить у неё, где её друзья, то есть, те, с кем она приехала. Слово «друзья» я знаю. «Где» — кажется, ubi... Есть такое изречение:

«Ubi bene — eadem patria» — где хорошо, там и родина. Значит, осталось слово «твои» или «ваши». Ага: «мой» — meus, «твой» — tuus. Зубрили когда-то и это. Итак...

— Ubi tuus amici sunt? — спрашиваю я.

Кажется, я говорю что-то не так — «tuus» ведь склоняется. Но, видно, Корнелия понимает меня, хотя и улыбается моей ошибке. Она поднимает руку и говорит только два слова:

— Longe sunt.