Читаем Девочки онлайн бесплатно

Попробуйте-ка рассмешить мою старшую сестру! Сама не смеется и другим посмеяться не даст. Вечно ей надо из себя командиршу строить, честное слово! Нет бы сообразить, что сегодня день особенный. Неужели непонятно, если вся страна за то, чтобы был день смеха, значит, это здорово! Все, все сегодня будут веселиться. Всем-то запретить она не может — слабо, но ей хочется, чтобы по адресу улица Бон-Пастер (Доброго пастыря то есть), дом 88, шестой этаж, квартира слева, никто не смеялся.

Мама сказала: «Только по необходимости».

Моя старшая сестра загораживает собой предмет, до которого я так хочу добраться. Это телефон. Звонить дорого стоит. Она не дает мне подойти. Ударить, что ли, по руке, чтоб опустила ее, иначе мне никак не добраться до телефона, стоящего на тумбочке у кровати.

— Сегодня необходимость есть!

— Нет никакой необходимости.

— По необходимости или по случаю!

— По случаю? Какой такой случай?

Это же надо так туго соображать. Она на два года старше меня и еще спрашивает:

— Какой такой случай?

Что ж я такая неповоротливая? Надо было бежать и хватать мамин телефон. С того, что на кухне, я позвонить не могу. Он слишком высоко висит.

— Ну, день рождения там или праздник. Сегодня праздник — первое апреля. День шуток! Что, уже и посмеяться нельзя?

Я и младшей сестре обещала, что мы повеселимся как следует. Она ждет, а обещания надо выполнять. Я должна обойти командиршу, хоть тресни.

Ударить по руке — это запросто, кого угодно, только не командиршу. Слишком дорого обойдется. За командиршу-то власти горой. Я не боюсь никого и ничего, но власти — ну их, лучше с ними не связываться, себе дороже.

Я оборачиваюсь посмотреть на результаты своих неудачных усилий. Разочарование ясно читается на круглом насупленном лице моей младшей сестры. Этак я скачусь ниже старшей в ее глазах. Да что там, моргнуть не успею, как стану последней спицей в колеснице.

Младшая перейдет на сторону командирши. Будет при ней рядовым.

Ничего, я кое-что придумала.

— Если дашь нам посмеяться, мы больше не будем называть тебя Ушки-на-макушке.

Это я торгуюсь со старшей.

Вся семья зовет ее Ушки-на-макушке, потому что она всегда все слышит. Как ни прячутся взрослые, когда хотят поговорить наедине, — все равно слышит. У нее антенны есть. Как у радио. Потом мы собираемся вместе. И слушаем ее «выпуск новостей». Она рассказывает нам, о чем говорили взрослые, и мы знаем, что от нас скрывают. Можно обсудить, согласны мы или нет. Потом мы дуемся на маму или, наоборот, даем понять, что довольны. Высказывать свое мнение маме в одиночку нельзя — мнение у нас для мамы всегда общее.

Командирша задумалась. Кажется, я попала в точку. Теперь-то она уступит. Ее давно достали все эти клички. Но с другой стороны, кто же поддержит маму, если не она. Нет, еще рано радоваться. Ей не нравится моя шутка. Новая отговорка: мама испугается.

— Вот и здорово! Иначе какая же это будет шутка?

Ну да, чем глупее розыгрыш, тем скорей в него поверят, а чем сильнее разыгранный струхнет, тем смешнее!

Даже Ив Мурузи[1] сказал в новостях, что в Париже рухнула Эйфелева башня! То-то переполох поднял, представляете? Вот смеху было, когда он сказал в конце: «Дамы и господа, я приношу вам свои извинения за пережитое волнение — с первым апреля!»

О-ля-ля! Ну и умора!

— Над мамой не шутят.

Она посторонилась. Значит, мне можно позвонить и кого-нибудь разыграть. Значит, нельзя больше называть ее Ушки-на-макушке. Значит, разыгрываем кого-нибудь другого, не маму. Обидно. С мамой этот розыгрыш удался бы лучше всего, уж точно.

— Тогда Анжелу?

Она больше не проронит ни словечка.

Если позвоню я, тетя может догадаться. Тетя Анжела — она не такая, как мама.

— Лучше ты позвони.

У одних людей прямо на лбу написано — «шутник», а у других всегда серьезный вид. У моей старшей сестры в ее двенадцать лет вид серьезнее, чем у взрослых. С таким видом да еще в двенадцать лет только и устраивать розыгрыши. Кто угодно купится!

Она даже не отвечает. Мотает головой вправо-влево секунд пять. У меня так и вертится на языке: «Смотри, а то и по серьезной физиономии схлопотать можно!» Все эти пять секунд я гляжу на нее и думаю: «Повезло тебе, что ты под защитой властей».

— Подлиза.

— Ага, подлиза.

— А ты перестань повторять за ней всякие глупости!

— Ничего я не повторяю!

— Нет, повторяешь! Повторюшка!

Так ее, старушка, так ее, покажи, кто тут командирша, а кто рядовой.

— А почему ты не позвонишь? Ты у нас самая маленькая, Анжеле и в голову не придет, что это шутка!

У младшей делаются круглые глаза. Можно подумать, учительница на уроке попросила ее сосчитать материки.

— Ну? Позвонишь?

Младшая приосанилась. Раздумывает для вида, хочет показать и командирше, и ее сопернице, что она тоже человек Откашливается. Если она скажет «нет», командирша будет ею гордиться, но какой с того прок? Если согласится, я несколько часов буду ее обожать. Она станет героиней!

Торжественным кивком головы рядовой дает согласие. Он готов сыграть шутку. Браво! Я знала, что ты не такая дура, хочется мне ей сказать. Но я не скажу — она все равно ни фига не поймет.

Ее тихий, приглушенный голос еле слышен. Моя младшая сестра не говорит, а бормочет.

— Хорошо.

Ну вот, все довольны, теперь повеселимся.

Я сама набираю рабочий телефон Анжелы.

Прижимая трубку к уху, младшая сестра становится рядом с тумбочкой. Расставляет ноги. Напрягает колени. Сосредотачивается.

Настроена она по-боевому: вон как держится. Будто урагана ждет. Ну да ладно, лишь бы не испортила шутку.

За телефоном лежит кружок — отводная трубка. Я беру ее в руки. Командирша отошла в сторонку. Ей совсем не интересно. А нам с младшей на нее плевать.

Гудки. И-и, и-и, и-и. Я начинаю пританцовывать: скорей бы.

В трубке раздается тетин голос. Ну, младшая, не подведи.

— «Бумага Лиона», слушаю вас.

— Алло, тетечка?

— Что случилось? — тут же спрашивает она.

Если две старшие дали позвонить младшей, значит, стряслось что-то нешуточное.

Отлично сыграно! Отлично!

Как она сразу всполошилась! Девочки в большой опасности. Спасибо тебе, командирша! Так даже лучше!

— На помощь! На помощь! «Он» пришел!

Малышка все-таки врубилась. Розыгрыш получается что надо. Браво! Браво!

— …

Щелк! На том конце вешается трубка.

— …

Почему же Анжела бросила трубку?

Что это с ней, с нашей тетей? Часто она так? Мы ей никогда не звонили.

— Нет! Нет! Тетечка? С первым апреля!

В трубке частые гудки, а наш рядовой в боевой стойке все еще шутит.

— Ох! Да заткнись же ты! Она ведь бросила трубку!

Командирша бледнеет.

— Повесила трубку?.. — еле выговаривает она.

— Да.

Плохо дело, кажется. Командирша-то у нас, оказывается, слабачка. Я даже встаю на всякий случай — вдруг еще в обморок хлопнется. Но, встав, обнаруживаю, что недооценила ее.

— Вот видишь, видишь! Все ты со своими шутками! Я же говорила — нельзя этого делать!

Моя старшая сестра здорово умеет управлять своей мимикой. Техника камуфляжа у нее доведена до совершенства. Она может в одну секунду изменить цвет лица. Чтобы напугать меня, на глазах позеленела, а теперь вот стала красной. Розыгрыш мой, считай, провалился. Посмеяться не вышло. Но на меня-то зачем так орать? Командирша хочет поднять меня на смех перед младшей? Ну, я ей покажу, морде четырехцветной!

Я тычу в нее пальцем, призывая младшую в свидетели.

— Ты только посмотри на нее! Кровяная колбаса!

Сработало! Младшая прыскает со смеху. Мы валимся на большую кровать и хохочем, дрыгая ногами.

Командирша обиделась. Так надулась, что вот-вот лопнет. Она идет к кровати и хватает младшую за плечи. Трясет ее как грушу. Во дает, командирша: так кричит, что брызги слюны летят младшей в лицо.

— Что она сказала?

— Она сказала: «Это кто? Это не Мисс Фуфыра мне звонит?»

Мисс Фуфыра — это последнее прозвище командирши в нашей семье. Потому что она в последнее время полюбила расфуфыриваться. И это прозвище ее злит страшно. Хуже, чем Ушки-на-макушке. Хуже, чем Энциклопудия. Хуже, чем Лисий Нос. Хуже, чем Рева-корова.

Довести ее до слез проще простого: достаточно назвать Мисс Фуфырой.

Ай да младшая, молодец! Вот теперь мы смеемся так смеемся! Просто корчимся от хохота.

Мне жарко. Я уже малиновая, я сейчас умру.

У командирши щеки аж дымятся.

— Прекрати! Идиотка! — холодно распоряжается она.

Это мне. Но меня не остановить. Сегодня первое апреля, я хотела посмеяться, и я смеюсь от души.

— Ха-ха-ха-ха-ха!

Командирша пытается отвоевать позиции.

— Что она сказала перед тем, как повесить трубку?

— Ничего.

От этого ответа командирша меняется в лице. Из строгого оно стало испуганным. Я могу смеяться целый день над чем угодно, хоть палец мне покажи, но когда у старшей сестры такое лицо, смеяться не хочется.

А младшая все дрыгает ногами на кровати.

Теперь уже я ее трясу. Смех и дрыганье тут же прекращаются. Я-то трясу куда сильней. Я не командую, я просто как дам — своих не узнаешь.

Поворачиваюсь к старшей сестре. Я ей больше не враг, я стала ее правой рукой.

— Когда она услышала «„Он“ пришел» — сразу бросила трубку.

До меня вдруг доходит, насколько идиотской была моя шутка. Хорошо еще, что мы не разыграли маму…

И что теперь делать? Кто как а я не знаю.

— Я ей перезвоню…

— Да, перезвони!

Старшая сестра идет к телефону и по пути фыркает на меня:

— Видишь! Все ты со своими глупостями…

Она права. Я делаю одни глупости. Надо сначала подумать, а я не думаю. Даже если меня предупреждают — все равно делаю. Не знаю почему. Такая я, и все.

Я опускаю голову. Сейчас она все исправит.

— Алло!..

— Добрый день, попросите, пожалуйста, мадам Анизо. Это ее племянница.

— Не беспокойтесь, она уже вышла.

— Да? Спасибо. До свидания.

Старшая сестра вешает трубку. Поворачивается ко мне. Вид у нее растерянный.

Она честно хотела меня выручить, но на этот раз не получилось.

— Уже вышла…

Старшая сестра больше не обижается на меня. Младшая тоже. Опять тебе нагорит — так они обе думают. В комнате дышать нечем от этих мыслей. Младшая сестра начинает реветь. Старшая ее утешает:

— Не плачь…

— Ей нагорит.

У меня уже ноет в животе. Ну и пусть меня огреют дубиной по башке! Еще посмотрим, что окажется крепче!

Я вскакиваю, уперев руки в бока.

— А мне плевать! Я не боюсь! С первым апреля! — скандирую я, как будто передо мной не две, а тысяча сестер.

В дверь звонят. Никто из нас не двигается с места. Звонок повторяется — долгий и настойчивый.

Я смотрю на сестер — их опять только две.

— Боюсь, — хнычет младшая.

— Тс-с-с-с.

Когда такие дела, лучше все-таки выйти, чем прятаться.

— Ая не боюсь.

Я иду к двери в конце коридора. Звонок умолк.

— Тс-с-с-с!

— Кто там?

— Это я, Анжела!

— Уже?

— Подожди, сейчас.

Я отпираю, и тетя вихрем врывается в квартиру. Захлопывает за собой дверь так, будто за ней кто-то гонится. Тяжело дышит. Она бежала, летела к нам на помощь. Я вижу, что ей страшно. Ее голос дрожит, когда она спрашивает:

— Где «Он»?

Я не знаю, что ответить.

И тут выходит старшая сестра.

— «Он» стучал в дверь. Мы не открыли. «Он» ушел.

Спасибо тебе, старушка. Я в долгу не останусь.

— Что ты делаешь?

Тьфу ты, я-то думала, никого нет. Быстро захлопываю дверцу маминого шкафа. Вот я и попалась.

— Что ты взяла?

Командирша буравит меня глазами — прямо тебе комиссар полиции.

Я рылась в мамином шкафу. Меня застукали. Сестры, старшая и младшая, вернулись из библиотеки. Они еще в пальто, с книгами, завернутыми в полиэтилен. Я не слышала, как они вошли.

— Ничего я не брала.

Я прячу похищенное за спиной.

Взяла я лишь фотографию. Одну маленькую фотографию. Она должна свободно поместиться в задний карман моих джинсов! Я шарю рукой по попе слева. Вот зараза… Оторвал кто-то, что ли, у меня карман?

— Что ты делала в маминой комнате? Что ты взяла?

В последний раз пытаюсь нащупать карман. Нету его, будто и не было никогда.

Рядовой смотрит на меня, хмуря бровки. Ломает голову, что я на сей раз выдумала. Мои сестры, старшая и младшая, взяли меня в клещи. Попробуй теперь выйди из маминой комнаты: они загораживают дверь. Драться мне с ними, что ли? Иначе мне не выбраться отсюда, а здесь я — воровка. Обворовала родную маму.

— Что она сделала? — насупившись, спрашивает младшая.

— Украла что-то из маминого шкафа.

Младшая не верит своим ушам. Это шок.

Я могу вытворять что угодно, она все проглотит, но посягнуть на нашу маму — нет, это я зарвалась! Я уже и сама так думаю. Давно заметила: когда взрослые в чем-то виноваты, они первыми выходят из себя. Так орут, что переорут всех обвинителей, и всегда оказываются правыми. Вот и я сейчас выйду из себя. Ну же… Не получается.

— Я ничего не крала.

Мой неуверенный голос укрепляет их в мысли, что я совершила нечто предосудительное. Нарушила самый главный закон. Закон доверия в нашем клане. Я теперь недостойна клана, недостойна своей семьи. Даже выйти из себя не получается. Недостойна, и все тут.

Командирша обращается к потерявшей разом все. Я пропала. Смотрю на двух моих сестер: эта армия будет воевать дальше без меня. Разве они поймут мой позорный поступок? Они встали бы на мою защиту против всех и вся, но если увидят, что у меня в руке… Как будто зеркало разобьется. Никогда уже не будет так, как раньше. Нашей группы, клана, батальона не станет по моей вине.

— Ну ладно.

Я глубоко вдыхаю — для храбрости.

И показываю ее. Маленькую черно-белую фотографию.

Мужчина, светловолосый и светлоглазый, в черном костюме, улыбается в объектив.

Без подписи.

Мы, все трое, смотрим завороженно — нас точно засасывает это лицо, которого мы никогда не видели. Мы не в силах оторвать глаз от этого силуэта. Фотография леденит нашу кровь.

Мои сестры ведут себя совсем не так, как я ожидала. Они трогают фотографию. Хотят до мельчайших подробностей рассмотреть неподвижную фигуру. Вдруг на этой фотографии все же есть какой-нибудь знак? Вдруг, если поднести ее близко-близко к лицу, она заговорит человеческим голосом? Вдруг, если смотреть долго-долго, улыбка на ней превратится в страшный оскал? И появится злой бес, который в этой фотографии прячется? Сколько времени фотография может лгать?

— Там есть еще? — спрашивает старшая сестра, дернув подбородком в сторону маминого шкафа.

— Полно.

Ее аж затрясло от моего ответа. Ей тоже хочется открыть шкаф.

— А не заметят, что одной не хватает?

— Нет. Честное слово.

Она колеблется. Моя старшая сестра сама не своя, да и я тоже, и младшая. Она еще раз оглядывается на большой шкаф, где спрятано много снимков. Отдает мне фотографию — не может больше держать. Я беру ее, беру в руки фото этого мужчины. Глаза. Рот. Нос. Улыбка. Фотография жжет мне пальцы.

Младшая сестра прижимается ко мне. Старшая обнимает нас обеих. Глаза с фотографии мечут в нас молнии.

Это ему мы не должны открывать дверь!

— Только бы она не увидела!

Командирша вырывает у меня фотографию. Проворно сует ее в тот самый карман, которого я не нашла.

— Что будем делать? — нарушаю я молчание.

— Ты больше ничего не трогала в шкафу?

Я мотаю головой.

— Она точно не заметит?