Читаем Девочка для ледяного (СИ) онлайн бесплатно

Если бы я знала, что в ту ночь за окном стоит смерть —

я бы пригласила её войти первой.

— Разрешаю обесчестить мою жену.

Эти слова прозвучали как удар под дых.

Я не могла поверить своим ушам.

Лионель, мой муж, стоял передо мной с ледяной усмешкой на лице, словно это была шутка. Но я знала, что он не шутил.

— Гаррет! — крикнул он, глядя на меня с жестокой насмешкой.

Дверь в мою комнату со скрипом отворилась, и в проеме появилась массивная фигура. Гаррет, конюх, сильный, как дуб, и мрачный, как грозовая туча.

Его лицо было испещрено шрамами, а глаза, холодные и безжизненные, не выражали ни злобы, ни жалости.

Я всегда побаивалась его угрюмого молчания, поэтому обходила конюшни стороной. Он выглядел так, словно в прошлом был головорезом, и ничуть этого не стеснялся.

— Раз не захотела дать развод по доброй воле. Значит, тебя, дорогая моя, застукают с конюхом. Здесь. В твоей спальне, Риэль, — улыбнулся Лионель.

Взглядом, полным неприкрытого обожания, он скользнул по изящной фигурке своей возлюбленной Лизетты Соун.

Белокурая красавица Лиз копалась в моей шкатулке, стоящей возле зеркала, как хозяйка, уже въехавшая в дом.

Она прикладывала мои серьги к своим ушам и любовалась своим отражением. Любовница мужа уже примерила не только мое любимое кольцо, но и мой титул с будущей фамилией. На её губах звучало имя «Маркиза Лизетта Делагарди», словно оно всегда принадлежало ей по праву.

— Даю тебе последний шанс, — произнес Лионель.

Его голос был равнодушен, словно он обсуждал погоду, а не мою судьбу.

— Я, как обманутый супруг, которому наставили рога, вправе вышвырнуть неверную супругу из дома в одной рубахе. Совет министров встанет на мою сторону. Газеты тоже! — усмехнулся он. — Твоя репутация будет растоптана. Увы.

— Где документ? — прошептала я, сжимая кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.

— Вот так бы и сразу! — усмехнулся муж, доставая бумаги и выкладывая их передо мной. — Подпись нужно поставить вот здесь.

Его палец властно указал на место, где должна была стоять моя подпись.

Если коротко пересказать эту стопку бумаг, то при разводе мужу остается всё, включая мое приданое и наследство, а мне большое спасибо за прожитые годы.

Я смотрела на стопку листов как на приговор.

Я чувствовала, как мое сердце сжимается от боли, а разум наполняется отчаянием. Я мысленно попрощалась со всем, что было мне дорого, со всем, что составляло мою жизнь. Даже мои украшения перейдут к новой владелице поместья Вельшир.

Но в этот момент, когда я уже была готова поставить свою подпись, мой взгляд упал за окно.

Там, в снежной мгле, я заметила человеческую тень. Она была четкой, высокой, неподвижной, словно застыла в ожидании. Тень стояла в двадцати шагах от окна, и её взгляд, казалось, был направлен прямо на меня.

Или мне так показалось?

Я не знала. Но было в ней что-то зловещее. Словно хищник притаился в тени деревьев и ждет добычу.

Я не смогла отвести взгляд от этой тени.

Она наклонила голову, словно изучая меня, и в этот момент я почувствовала, как по моей спине пробежал холодок.

Я затравленно посмотрела на мужа и вдруг поняла, что стоит мне оставить свою подпись, как мне перережут горло.

— Ты куда это смотришь? — произнес Лионель, его голос звучал холодно и раздраженно. — Я жду.

Он сделал паузу. Обменялся взглядом с Лизеттой.

В её глазах заплясала злобная искра. Она подошла, как кошка, и стала ластиться к Лионелю.

— Ты мне закажешь к этим серёжкам гарнитур? — промурлыкала она детским голосом, её глаза светились обожанием. — Я хочу колье и браслет. Только с такими же камушками.

«Да», — едва слышно ответил муж, улыбнувшись.

Его рука покровительственно коснулась её плеча. Лизетта шумно вздохнула, прижимая мои любимые серьги к груди и бросаясь обратно к моей шкатулке.

— Я жду подпись! — резко произнёс муж, а я вновь посмотрела в окно.

Тень исчезла. Растворилась в темноте заснеженного сада.

Если я подпишу — я умру. Если я не подпишу — будет ещё хуже…

Я посмотрела на конюха, понимая, что впервые в жизни не знаю, что делать!

— Я вот одного не понимаю, Лио. Зачем играть в благородство? — послышался вздох Лизетты. — К тому же, насколько я знаю, если жена изменила, то разводят намного быстрее!

— Всё! Надоело! — резко произнёс Лионель, вырвав у меня из рук бумаги.

Перо выпало из моих рук на пол.

— Гаррет! Разрешаю тебе делать с ней всё, что хочешь! — приказал муж.

Лизетта схватила мою шкатулку и прижала к груди.

Гаррет сделал шаг ко мне.

Я попятилась.

Сердце стучало, будто часовой механизм, сошедший с ума.

Конюх грубо схватил меня за руку, тонкое кружево манжеты порвалось под его пальцами. Я попыталась вырваться из его железных объятий, но он был сильнее. Гаррет повалил меня на кровать, и я почувствовала его тяжесть на себе. Запахи пота, кожи и конюшни окутали меня, вызывая тошноту и страх. Его колено впивалось в моё бедро, а рука зажала рот. Лизетта рассмеялась, её смех был похож на издевательство.

— О, как мило! Она сопротивляется! Сделай ей больно, Гаррет. Пусть запомнит, что место женщины — на коленях.

Я увидела яркую вспышку. Потом еще одну. И еще.

Лионель держал в руках шкатулку, которую здесь называли светописью. Что-то вроде нашего фотоаппарата.

— Спокойной ночи, дорогая! — произнес муж и вышел из комнаты, увлекая за собой Лизетту.

Дверь за ними закрылась.

На замок.

— Тише, мадам, — раздался тихий, почти умоляющий голос Гаррета, и он резко отпрянул, словно опасаясь меня. — Я… не причиню вам вреда… Простите, я просто сделал так, чтобы всё выглядело… натурально…

Я зажмурилась, поражённая до глубины души. В его голосе было столько искренности и тепла, что я не могла поверить своим ушам. Он не враг. Он просто человек.

— Мадам, у меня и в мыслях нет обидеть женщину. У меня самого жена и сын, — послышался тихий голос Гаррета.

— Тогда почему ты согласился на такое? — прошептала я, не в силах сдержать дрожь в голосе.

— Когда господин собрал всех слуг мужского пола, я подумал, что лучше я, чем кто-то другой, — ответил он, опустив глаза. — Я вас не трону. Но если вызовется кто-то другой, он… он может и выполнить приказ. Вы — женщина красивая. Почти как моя жена.

Слёзы навернулись на глаза. Я коснулась его руки — шершавой, тёплой, человеческой. Он легонько сжал мою руку. В этом жесте было что-то невероятно трогательное.

— Спасибо, Гаррет, — улыбнулась я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно.

Я впервые в жизни заговорила с ним. Кто бы мог подумать, что этот неуклюжий конюх окажется таким удивительным человеком?

— Вы можете ложиться спать, — сказал он, явно робея. — Я посижу в уголочке, чтобы вас не смущать. Простите, что порвал вам платье.

Он кивнул, смущённо отвёл взгляд и уселся в угол, словно стыдясь самого своего присутствия. Его неловкость была почти трогательной.

Я опустилась в кресло, всё ещё дрожа от пережитого.

Я знала, что этот брак не кончится ничем хорошим. Очнувшись в теле невесты возле алтаря, сомлевшей от внезапно обрушившегося на нее счастья, я уже тогда всё поняла.

Красавец-жених выглядел раздражённым. Слова брачной клятвы он произносил сквозь зубы. Все присутствующие знали: это не акт единения двух любящих сердец. А слияние двух толстых кошельков и древних фамилий.

“А теперь жених поцелует кошелёк невесты!” — усмехнулась я, зябко обнимая себя обеими руками.

Это конец. Конец всему.

Я свернулась в кресле, как обиженный щенок, прижав колени к груди. Щёки горели от слёз — тёплых, нелепых, бесполезных.

Слёзы не вернут мне честь. Не вернут дом. Не вернут даже ту жалкую иллюзию, что я хоть что-то значила в этой жизни.

Я плакала тихо, почти беззвучно, но Гаррет всё равно услышал.

— Мадам… — прошептал он, робко приближаясь. — Простите меня… Я… я не знал, что всё так обернётся…

Он стоял в полушаге, не решаясь коснуться меня, как будто я была вазой из тончайшего фарфора и малейшее прикосновение разобьёт меня вдребезги. Возможно, так и было.

— Уйди, — прохрипела я. — Ты не виноват. Виноваты все… кроме тебя.

Но он не ушёл. Сел на корточки у подножия кресла, опустил голову и замер. Я чувствовала его присутствие — тяжёлое, как вина, но тёплое, как последний уголёк в остывающем камине. И это тепло, пусть и чужое, пусть и случайное, немного смягчало боль.

Я закрыла глаза, задыхаясь от бессилия.

Заснула я под утро. Или, скорее, отключилась — сознание просто сдалось под тяжестью ужаса: завтра придут свидетели — слуги, соседи, даже, быть может, сам председатель Совета министров — поставят свои подписи под лживым актом моего позора. А через день утренние газеты выйдут с моим портретом на первой полосе: «Маркиза Делагарди поймана с конюхом в собственной спальне».

Когда я проснулась, щёки были мокрыми, словно я попала под дождь. Тело ныло от холода и усталости, но хуже всего было внутри — там, где раньше билось сердце, теперь зияла пустота.

Я свернулась в кресле, как раненый зверёк, и плакала, пока не выплакала все слезы. Плакала не от страха, даже не от боли — а от ощущения полного бессилия. Будто меня стёрли с лица земли, не спросив, хочу ли я исчезнуть.

И тут я скользнула глазами по комнате и увидела, что дверь в коридор открыта.

Не настежь — но достаточно, чтобы в щель проникал слабый утренний свет и запах мороза. Я моргнула, не веря своим глазам.

Гаррет по-прежнему спал в углу, уронив голову на стул, одна рука свисала, пальцы касались пола. Он не вставал. Значит… кто-то открыл дверь снаружи.

Грудная клетка напряглась, будто рёбра сжались вокруг сердца, пытаясь его удержать.

Как?

Муж запер нас на ключ. Я слышала щелчок. Чёткий, зловещий, как приговор.

А теперь — открыто.

Как будто кто-то… или что-то… захотело, чтобы я вышла. Холодок, уже знакомый мне по вчерашней ночи, прошёл по спине. Я словно чувствовала чужое присутствие.

Я встала на дрожащие ноги и подошла к зеркалу.

Глаза — красные, опухшие, лицо бледное, как бумага. Волосы растрёпаны. Я выглядела так, будто уже умерла — просто забыла лечь в гроб.

Вышла в коридор. Тишина. Потом я услышала приглушённый голос и звон фарфора. Звуки доносились из столовой.

Там, за роскошным столом, в окружении утреннего света, сидел Лионель. Он ел. Спокойно, изысканно, будто ничего не произошло. Перед ним — тарелка с яйцами, беконом, бокал вина и небольшие булочки. Перед ним лежала свежая газета, которую он увлечённо читал.

И — ни одного прибора для меня. Ни чашки, ни тарелки. Меня уже вычеркнули из дома. Просто ещё не объявили об этом публично.

Я больше не хозяйка. Я — никто.

Муж поднял на меня удивлённые глаза, и уголки его губ дрогнули в усмешке.

— Риэль, как ты как вышла? — спросил он, не скрывая ленивого любопытства. — Дверь была заперта снаружи.

Я ненавижу тебя, моя девочка, так сильно, что кожа на пальцах трескается, когда я сжимаю кулаки.

Моя рука сжала рукоять ножа, пытаясь передать ему всю мою ненависть.

Пальцы сжались в кулак. Черная перчатка затрещала, будто лопнула от холода. По полу поползли трещины, как по стеклу, когда мой гнев достиг предела.

Я подошел ближе, скользя взглядом по ее шее, руке, по ее губам. Моя тень полностью поглотила ее, накрыла собой.

Мои пальцы сами потянулись к её полуоткрытым губам, словно ловят ее дыхание. Я не коснулся ее. Не потревожил покой.

Медленно отводя руку, я прижал эти же пальцы к своей маске — к губам, словно поцелуй, которого не было.

Моя рука провела линию по воздуху в сантиметре от кожи, будто запоминала контур её лица. Словно я хочу отделить ее от всего мира.

Она спала, сжавшись, словно вокруг нее одни враги.

Я присел рядом с ней, видя, как подрагивают ее веки.

— Если бы не твое счастливое лицо во время свадьбы, на вопрос: «Кто против этого брака?», я бы не стал молчать, — прошептал я.

Она не ответила. А я продолжал пожирать ее взглядом, ее разорванное платье.

— Жаль, ты не слышишь. Они сейчас обсуждают, как лучше подать тебе яд. В сладком чае или в десерте? — прошептал я едва слышно, как шепчет тьма.

Она сидела в кресле, а я смотрел на нее из темноты. Я бросил взгляд на темный угол, где храпел конюх. Если конюх сейчас дернется или мне покажется, что он проснулся, я его убью.

Она простонала во сне. Стон вырвался из ее полуоткрытых губ. Мучительный, протяжный.

Я почувствовал, как от ее стона в штаны напряглись, заставляя задыхаться от желания.

Нет! Не сейчас…

Я смотрел на ее бледное лицо, слушал ее дыхание.

— Сейчас я — ненависть, которая хочет тебя — до крови, до слёз, до безумия, — прошептал я. — Но ты меня запомнила другим…

Она снова не ответила. Мне захотелось сорвать с нее платье, сжать ее тело так сильно, что она забудет, кто ее муж.

Я хотел, чтобы она закричала — не от страха, а от того, что я — зверь, которого она выпустила из клетки.

Я усмехнулся.

— Даже если ты будешь кричать. Даже если ты будешь биться. Даже если ты будешь ненавидеть меня… Ты — моя. Я хочу положить твоё сердце себе в грудь. Я хочу вдохнуть твой крик подо мной. Я не убью тебя, девочка. Я сделаю хуже. Я заставлю тебя просить, умолять, чтобы я взял тебя.

Она что-то шептала во сне. А ее лицо озарилось надеждой.

— Кому ты молишься, девочка моя? Ты хоть знаешь, кто тебя слышит?

Ну что ж, давай сыграем в игру. Кто услышал, тот и бог.

— У тебя очень жестокое божество, моя девочка, — прошептал я.

Моя рука крепко сжала рукоять ножа, а по зеркалу пополз иней.

— Когда я проснулась… дверь была открыта, — ответила я тихо.

Лионель нахмурился, словно ему это не понравилось.

Я сама не понимала, как это получилось. Кто освободил меня из ловушки?

Муж на миг замер. Потом усмехнулся, и его лицо снова стало спокойным.

— Лизетта уехала за свидетелями, — продолжил Лионель, откусывая кусок тоста. — Ничего страшного. Все и так подпишут. Они уже знают, что на кону.

Я сжала пальцы в кулаки, чувствуя знакомую дрожь в груди. Он сказал это так мягко, так спокойно, будто мы ведем светскую беседу. А я вдруг поняла: он даже не злится. Он рад. Он свободен. И это хуже любого оскорбления.

Лизетта вернётся… и с триумфом наденет моё кольцо на палец.

— Ты проголодалась? — спросил Лионель, опустив руку под стол, чтобы тут же вернуть ее на место.

Да, я чувствовала, как стресс подъедал последние ресурсы моего организма. И сейчас, когда муж напомнил мне о еде, я вдруг осознала, что съела бы половину стола.

На лице Лионеля было что-то вроде снисхождения.

Он встал и направился в сторону коридора, вышел и спустя пару минут вернулся.

— Даже здесь ты решил поиздеваться, — произнесла я, видя, как он возвращается на место.

— Ну почему же? — заметил Лионель. — Мы с тобой прожили вместе десять лет. Я всё надеялся, что смогу тебя полюбить. Но, увы… Не вышло.

Но я села за стол.

Сейчас не время показывать свою гордость.

Неизвестно, когда мне удастся поесть в следующий раз.

Эта мысль меня пугала.

Я хотела запомнить эту роскошь, эти изящные приборы, эту тонкую, почти полупрозрачную фарфоровую тарелку, красивую белоснежную салфетку и огромную вазу с цветами перед собой.

Моя служанка Рита принесла чай и десерт с маленькой ложечкой.