Читаем ДЕВКИ КОЛОДЕЗНЫЕ онлайн бесплатно

Часть первая

Поселок мертвецов

Сколько может вынести женская психика? Она, будто резиновый канат, привязанный к ногам: позволяет лететь головой вниз, в пропасть, неизбежную гибель. От страха рвется сердце. Душа из пяток ввысь, насовсем. Ты готов, успеваешь подумать – скорей бы! Смерть, зевая, распахивает пасть…

Лучше бы камень к ногам.

Резинка подбрасывает вверх и забавляется, заставляя болтаться между небом и землей. Ты ни живой, ни мертвый. Зависишь от адекватности того, кто наверху: вернет к исходной, или перережет канат? Ничего от тебя не зависит. Начинай молиться.

А я и не прекращала. Обратилась к небу сразу, как вышла из пункта «а». Не налегке в путь отправилась.

Дар, проклятье, крест… Не задавалась вопросом. Тащила. От грыжи не щекотно. Нимб – не фонарик, в темноте не светит. Страх гонит. Смех, чаще истерический.

А дорога до конечной «б» – через лабиринт. В тупики билась лбом. На углах заносило. Через колдобины и выбоины – уже ползком. Где-то, на очередном повороте потеряла надежду. Вот тут психика с моста… Состоянье пограничное.

Я расскажу, с чего началось. Может, пойму, когда закончится.

– Лизка!

Не оборачиваясь, я сиганула через невысокий забор. Широкий сарафан раскрылся, как парашют, и зацепился за штакетину. Я зависла. Пару раз дрыгнулась, занозив спину о шершавую деревягу и замерла.

– Че ты творишь! – визгливо возмущалась тетя Рая, надвигаясь на меня. – Во, так и надо!

Она, улыбаясь, заглянула мне за спину:

– Вот оставлю тебя висеть, заместо пугала огородного будешь.

Легко подняла меня над забором, потрясла, как куклу, поставила на землю, шлепнула пониже спины:

– Все родителям расскажу!

Я переминалась с ноги на ногу, готовая провалиться сквозь землю вместе с двумя кривыми морковками, вырванными из грядки соседского огорода.

– Иди уже, – тетя Рая пошла вдоль забора, продолжая ворчать: кому рассказывать? Отец в дитятке души не чает. Мать, чуть солнышко пригреет, на курорты несется. Это мы тут, задами кверху на огородах…

Из кустов, как двое из ларца поднялись Мишка с Сашкой. Они тихо ржали, поглядывая во след тете Рае.

– Ко мне на день рождения не приходите! – крикнула я, запустив в них морковкой и убежала.

Это они позвали меня «забить козла» в соседском огороде. Если бы не бабочка с бархатными крыльями, севшая мне на руку. Не сарафан-предатель. Фиг бы кто меня поймал.

Назавтра я проснулась от головной боли и холода. Меня морозило. Папа с градусником в руках пошутил, скрывая тревогу:

– Придется тебе побыть зеленым мухомором, Лисичка.

Вежливо постучав, в дверь вошел дядя Коля с пузырьком зеленки и кистью:

– Распишем, в хохлому твою… – спохватился, улыбнулся: – под жост не получится.

Неделю подкрашивалась сыпь на моем теле.

– Заметь, – шутил папа, радуясь скорому выздоровлению: – тебя расписывает сам Николай-Чудотворец!

Так звали дядю Колю на селе. За многие чудачества и потому, что художник.

День рождения. Желтое платьице новое, атласное пузырится пеной кружев. А ноги, руки и лицо в бледных следах зеленки. Я закрылась в комнате, наотрез отказываясь выйти.

Папа с дядей Колей пели под окном, плясали под дверями, зазывая на веселье. На лавочке за забором, томились в ожидании мои друзья. А я не впустила даже подругу.

Дядя Коля попросил ее:

– Дочка, беги на улицу. Если что, позовем.

– Хорошо, папа! – отозвалась Катюха. Нагнулась, шепнула в замочную скважину: – Ну и зря, – и удалилась.

Я, то плакала, то крутилась перед зеркалом. К вечеру слез не было. В доме стояла обидная тишина. Темнело рано. Август густой, теплый. В дверную щелку, у противоположной стены центральной комнаты, разглядев не расправленный праздничный стол, я заскулила.

С улицы в окно тихонько постучали. Створки, распахиваясь плавно поплыли внутрь. Я занырнула под шторы. Вглядываясь в темноту, подтянулась на руках, потянулась наружу.

– Ах, кого же я поймал! – папа выхватил меня из пустоты комнаты. – Лисичку рыжую, дочку вредную…

Он нес меня на руках. Я лицом ему в шею уткнулась. Улыбка до ушей. Не думала, куда идем, зачем. Папа, слегка запыхавшись, то шепчет, то будто колыбельную напевает, а то стишки поздравительные громко читает.

Вдруг сообразила: дымом пахнет, шашлыком с пряностями. Слегка отстраняюсь, оборачиваюсь…

Под нами, в несколько шагов с горочки, чуть в сторону от перекидного мостика, туда, ближе к речке – костер. Поодаль, на широком пригорке, на траву брошена скатерть-самобранка. Все на ней: шашлыков горы, соки-фрукты, конфеты. Не в посуде, так разложено.

Папа меня на землю отпустил. Я гляжу на него, на скатерку: нам двоим этого много! А он смеется и вдруг, голосом Деда Мороза:

– Где же гости дорогие!

Из-за кустов, из-под ивы плакучей:

– Здесь!!!

– Кто вы?

– Дети лунного солнца!

Я кручусь, гляжу туда, сюда. Как в кино, как в наступленье: бегут, выползают, соседи, друзья. Вся деревня! В купальниках, плавках. С цветами, даже будто с вениками березовыми, просто пучками травы. Меня засыпали. Отмахиваюсь, замечаю: руки, ноги, лица в горошинах зеленки у всех. Хохот, гомон. Кто-то собак от продуктов гоняет.

– Дочка! – окликает папа, разбегается и через костер: – Я люблю тебя, Лисичка! – бежит на мостик, отталкивается, вверх, как гимнаст делает дугу и уходит в воду.

А уже через костер, с моста в речку один за другим с криками: «Люблю!» бегут гости моего праздника. Пляшут под гармошку, веселятся дети лунного солнца.

Этот праздник для нашей деревни, под названием БОЛЬШАЯ ПЕТЛЯ, стал традицией. Спустя годы уже не вспоминали откуда пошло: мазаться зеленкой. Разрисовывались кто во что горазд. И, если для прыжков с моста, здоровья кому не хватало, окунался в воду, то шепотом, то в крик: «Люблю!». Вся деревня собиралась. Все – родные.

– Мы, дети лунного солнца!!!

Только мамы в этот день не бывало. Она отдыхала на курортах.

Возвращалась в начале осени, когда папа собирался на работу. Встречались и прощались до следующего лета. Папа уезжал на север.

Так я росла, взрослела, влюблялась. Сначала в Сашку, потом в Мишку. Потом снова в Сашку. Но, в Мишку, все-таки больше. Он как-то даже колечко мне подарил, на палец надел. Колечко пластмассовое, в форме дельфинчика. А я его потеряла. И не призналась Мишке в этом, даже когда, уезжала в город, на учебу. На всегда.

Получив диплом журналиста, я поступила на службу в областную газету. Время было сложное. Время контрастов: правда – кривда. Запрос на кривду перевешивал. Потому как у голода две потребности: хлеба и зрелищ! Второе, известно, отвлекает при нехватке первого. Выживая, пресса вынуждена была прибегать к темам эзотерики, оккультизма, экстрасенсорики. Ведьмы, ведуньи, колдуньи повылазили со всех щелей. Работать с этим материалом не хотелось. Но приходилось. Как бы оправдываясь, мы много шутили на эту тему. Однако, статьи готовились тщательно, профессионально. Именно, качество, в отличии от других СМИ, подачи материала на подобные темы, сыграло основную роль в получении дорогостоящего заказа.

Нам, журналистам областной газеты, было предложено приоткрыть завесу необычного проекта за более чем приличную оплату. Для чего предстояло сначала лететь на самолете, затем на вертолете: в глушь, в тайгу.

Стены в сверкающей броне белого кафеля, зеркального блеска мойка, остывший семейный обед под белой салфеткой, будто под саваном. Стол у окна, холодильник напротив, расстояние – руку протяни. А для супругов Сидоровых – недосягаемые горизонты. Пустота. Слова морозные выдувают в пространство. Чувством вины они вскрыты давно, как патологоанатомом-практикантом. За отсутствие признаков жизни, были приняты охладевшие друг к другу сердца.

Когда-то она решила, он протестовал слишком слабо. Их ребенок, кусками кошачьего корма был выскребен, сброшен в подставленный таз. В больничной карточке минутная процедура отмечена как искусственное прерывание беременности. Проще – аборт.

До того, любовь жены к стерильной чистоте вызывала у Димки глубокое уважение. Являлась причиной гордости – какая хозяюшка!

После: стирая, надраивая, она казалось выскребает из дома тепло, из себя женщину, из него душу.

Из-под холодной бутылки, приложенной ко лбу, Димка смотрел на розовые тапочки с причудливо закрученными бантами. Какая пошлость.

– Сопьешься, ты Сидоров.

Неужели так трудно провалиться?! Он заскрипел зубами. С остервенением плюясь словами, принялся доказывать домотканым половичкам: не был пьян! И пиво – не с похмелья!

Глаза налились кровью, брови то встык, то на лоб, собирая морщины. Пот росой на висках. Жилы на крепкой шее вздулись: вот-вот оборвутся. Несет бред здоровый мужик тридцати с гаком лет. Сам не верит, но память, в трезвости еще не изменявшая, крутит картину ужасную, настаивает на документальности. О-о-о…

Ночные тучи будто битые листы шифера: дыроватые, края рваные. Тусклая луна, как лампочка Ильича, сквозь нищету эту проглядывает. И на земле, как на небе. Старые крыши набекрень. Окна ртами паралитиков кривятся. На заднем дворе, между стойлом и амбаром, в бревенчатом сарае двери настежь. В черноте проема дрожит огонек. Там, на середине, на мятом донышке перевернутого ведра, в граненом стакане, роняя восковые слезы, горит свеча. На земляном полу истлевшая солома, пересыпанная прелыми зернами. По стенам на ржавых гвоздях, покрытые слоем пыли, как висельники безголовые, рукава по швам: фуфайки, плащи, тулупы. В двери со спины ветерок. Шелест собрался в невозможное: «… шел…». Чуть ярче огонек. Тень на пол: огромный паук горбатый, лохматый, о четырех лапах. Скрипнув, качнулась паутина: «…при-шел…». Да чтоб тебя! Под потолком, упираясь конечностями в тонкие переплетения нитей, баба Дуся. Из-под белого трикотажа майки, с растянутыми лямками, выпали тощие груди. Теплые, до колен рейтузы в желтых разводах. Запах мочи ударил в нос…

Страх – это иное. Страх: война, плен. ЭТО иное. Не здесь, где-то «за».

Димка в несколько бульков опустошил бутылку.

– Ударил бы лучше, – тапочки потоптались, повернулись, потащились прочь, поблескивая, вычищенными пемзой пятками, демонстрируя лодыжки со следами депиляции.

Кому я рассказываю?!

Босыми ножками по комнате кругами шлеп, шлеп. Как лягушка. В мужской рубахе, как мышь в пологу. Белая кожа лица, в обрамлении рыжих кудрей. Хитрые глазки, капризные губки.

– Когда возьмешь меня взамуж-ж-ж, – которую минуту жужжала подруга.

Серега высунул голову из-под подушки:

– З-зачем?

– Откуда я знаю, – возмутилась хитрюга, – но очень хочется!

– А мне не хочется, – Серега показал фигу.

– Тогда я утоплюсь, и буду являться тебе по ночам.

– Ты и так по ночам являешься, – рассмеялся Серега.

– Ну я же буду не просто так, – рыжая жалобно завыла: – У-у-у!

– Соберешься топиться, привяжи к шее навигатор, – предложил Серега.

– Чтобы нашел и спас?!

– Чтобы не нашел.

– А я же, – подружка огляделась, – вот, буду всплывать русалкой!

Она сорвалась с постели, забежала за аквариум, обняла края:

– Как-то так, но с хвостом.

Серега засмотрелся, будто вспоминая, произнес:

– Опыт общения с русалками у меня есть.

– Фу, противный, – подружка вернулась, присела на край дивана, – о прошлых похождениях, говорить со своей девушкой… Хочу кофе, – обижено глянув на странно улыбчивое лицо Сереги, резко поднялась и, нарочно громко шлепая по крашеному полу, удалилась на кухню.

Кажется, русалка была тоже рыжеволосой.

Помнится, небо густо засиженное звездами. Падая в озеро, они всплывали золотыми брюшками на поверхность черной воды. Ощущение: ты ребенок, впервые пришедший в сознание. Восторг, но нет удивления. Все знакомо, только сейчас определилось, как: трава, деревья. Плюх, плюх – вода. Маленький домик – будка для собачки. Смешная, сморщенная, в платочке и галошах на ногах в полосатых колючих носочках – бабушка. Споем? И звуки, гладенькие, щекотные тянуться из горла. Получается!

– На речке, на речке, на том бережо-очке, – вспоминая, тихо затянул Серега и вздрогнул от телефонного звонка. Все-таки не так уж весело тогда было.

– Слушаю, товарищ начальник, – явно куражась отозвался он. – Когда? Утром? Сейчас? Буду, конечно!

И заорал:

– Царевна!

Подруга влетела, жестикулируя как глухонемой, напоминая о соседях.

– Разлучают нас, – дурачился Серега, приглашая, отбросив край одеяла. Раскрыл объятия: – иди ко мне. Прощаться будем. Зеленоглазая моя… лягушка.

Получил подзатыльник:

– Только царевна! И никаких там… и здесь, и тут… еще…

Нина шла на остановку, вколачивая широкие каблуки видавших виды сапог в асфальт. Она плакала, навзрыд, но беззвучно, без слез. Оглянулась. Наверняка, наблюдает, прячась за шторами.

Синее авто плавно затормозило. Подруга навстречу жалко улыбнулась, дождалась, когда Нина займет заднее сиденье, заставила машину покинуть место обзора, как можно, быстрее.

Переодеваясь, Нина, судорожными глотками, старалась сбить ком, застрявших в горле слез.

На эту командировку не могла не согласиться. По приезду уйдет от мужа. Да просто не вернется в этот дом.

Мужа вырастила бабка Феня. Дрянь – баба, отзывались односельчане. Обзывали более точно и звучно. Счастливая, как помойное ведро – всегда полное. Она выливала гнусно пахнущие фантазии на жену любимого внучка щедро, с веселостью полоумного.

В остальном, казалось бы, адекватный, Нину муж изводил запредельной здравому смыслу ревностью. Работу в городе одобрил: зарплата приличная. Но, по наущению бабки, по утрам, в сенях, прежде чем выпустить за порог, заставлял Нину показывать нижнее белье. Оно должно быть старым, колготки драными. Их, пониже резинки, дырявил, и штопал сам безобразными стежками. Знал, был уверен: женщина в таком белье даже изнасиловать себя не позволит. Будет биться до последнего, только бы не явить такой срам чужому глазу.

Нина, по возможности, старалась отказываться от командировок. Быть изнасилованной остервенело, с ужасающей изобретательностью… Перед каждой поездкой.

– Сытой баба должна быть, дом покидая! – смеясь, учила бабка Феня. – Сиськи мяты до синяков! Чтоб на других мужиков глядеть противно было.

Нина, сдерживая стон отвращения, судорожно вздохнула. Все. Все! Это все. Не вернусь.

Майя порхала между плитой, мойкой и столом. Крупный, розовощекий муж, в окружении веселых детей выглядел счастливым. Уминая очередную порцию оладушек со сметаной, он, между делом, поглядывал на грациозную, миниатюрную женушку. Жизнерадостная, заботливая, умная-я!

Майя, прихватила с полки, запевший телефон, приставила к уху, прижала плечом, продолжая печь оладушки. Переговорив, медленно выключила плиту, замерла.

Муж, замедляя работу челюстей, тревожным взглядом вопрошая, воззвал к тугому хвосту волос на затылке стянутому. Забыл суть вопроса, застряв на моменте пониже спины, что скульптор небесный ваял с особой любовью.

– Мы, – поворачиваясь, медленно проговаривала Майя каждое слово, – через недельку поедем на море.

– По-до-жди-те! – пытаясь остановить радостные крики, она несколько раз громко хлопнула в ладоши. Снимая фартук, продолжила с расстановкой: – Но, для начала, я должна откомандироваться от вас на несколько дней.

Муж выбрался из-за стола, прихватил женушку за талию, прижал к себе крепко. Свободной рукой, за ее спиной взял телефон, глянул – начальница, широко улыбнулся, напомнил:

– Мы же планировали машину.