Читаем Девичьи грезы онлайн бесплатно

Некогда, лет сто тому назад, бывшее в N-ских краях поместье господ Старицких совершенно пришло в упадок. Казалось, что старой усадьбе, а вместе с нею и всему старинному дворянскому роду пришел конец. Бояре Старицкие ничем не смогли отличиться во времена знатных перемен, что принес государству император Петр Великий. Однако древний род оказался живуч и следующие поколения вышли из забвения и даже сумели преумножить семейное состояние. Таким образом, в нынешние времена, кто бы ни приехал в поместье Старицких, не узнал бы ни того дома, ни того двора и сада, что были тут так недавно. Все решительным образом переменилось. Вместо заброшенных строений и запушенных деревьев вокруг прекрасного нового дома, перед парадным входом, разбит был теперь парк: клумбы с цветами, невысокие кустарники, розовые куртины. От входа в дом шла прямая аллея, уходившая через парк в аглицком вкусе вдаль, а затем в лес. Если бы вы вышли на балкон с другой стороны дома, то увидели бы перед собой, направо и налево, за палисадником рощу, за рекою густой лес, словом, тот извечный русский пейзаж, что неизменно пробуждает в душе нашей поэтические чувства.

У самого дома вид был приветливый. При взгляде на него в душе разливалось теплое чувство и хотелось непременно зайти, поздороваться с хозяевами, выпить чаю и даже погостить несколько дней, а то и остаться на всю жизнь. Некогда построенный из дерева, он не был оштукатурен и подделан под камень, лишь покрашен в жемчужно-серый цвет, и единственным украшением его были кроны деревьев, что затеняли дом слева и сзади. Все выглядело просто, но вместе с тем добротно и со вкусом.

В доме жили несколько женщин: вдова бригадира Старицкого Лукерья Антоновна и две ее дочери — Александра и Ксения.

Две девушки жили, как и подобало в те времена молодым особам их возраста: с гувернанткою, няньками, забавами да книгами.

Старшая из сестер — Александра — слыла, что называется, «цельной натурой». Чаще всего бывала она серьезной, но иногда резвая веселость не была ей чужда. Нельзя было назвать ее совершенной красавицей, но и дурнушкой тоже ее не назовешь. Лицо ее не было бледно, а скорее обыкновенно, но глаза!.. В них — и ум, и прелесть, и лукавство, и достоинство! Стройный стан, грациозные движения, тонкие руки — вся она была истинное очарование.

Вторая сестра — Ксения — была совсем другой. Пухленькая хохотушка с румяными щеками, бойкая на язычок девица, внешне — поразительно походила на мать. Если бы ее поставили рядом с портретом Лукерьи Антоновны, то, право, не отличили бы одну от другой. Всей разницы было — только в платье, а более ни в чем.

Лукерья Антоновна, в расчете, быть может, на некое блестящее будущее, пожелала обучить дочерей всем премудростям, необходимым в свете, и посему, когда старшей дочери исполнилось семь лет, выписала из столицы гувернантку. Сама Лукерья Антоновна плохо умела писать и читать, и вовсе не говорила по-французски, ибо батюшка ее, блаженной памяти Антон Антонович, подобными глупостями ни себя, ни дочерей не утруждал.

Барышни Старицкие были дружны, всегда ровны в общении и доброжелательны. Хотя Саша могла бы считаться особой более впечатлительной, а Ксения — совсем наоборот, но бойкой. Сестры прекрасно ладили и только дополняли друг друга.

Словом, жизнь в имении текла спокойно, своим чередом и по-деревенски скучно.

Как ни хорошо, как ни уютно жилось в имении, а надо было думать о будущем. Дочерей следовало вывезти в свет. Да не в здешний, не в уездный, а в столичный. Лукерья Антоновна еще бы долго собиралась, уж больно не хотелось ей бросать хозяйство, но одно обстоятельство решило все дело: письмо от Прасковьи Антоновны.

Кто же такая была эта Прасковья Антоновна? Проницательный читатель, верно, уж догадался, что то была сестра Лукерьи Антоновны, маменьки двух взрослых барышень. В молодости Прасковья Антоновна, несколькими годами старше сестрицы, была весьма удачно отдана замуж за уездного чиновника Викентия Дмитриевича Сонцова. Викентий Дмитриевич, будучи человеком умным и честолюбивым, уехал в столицу и в короткое время обосновался там. И не просто обосновался, а зажил на широкую ногу. В последние же годы Сонцов и вовсе был приближен ко двору, разбогател и теперь желал покровительствовать своей многочисленной родне, так как характер имел предобрый. Супруга его, Прасковья Антоновна, тут же отписала сестре, с которой находилась в постоянной переписке.

Но, впрочем, обо всем по порядку. В один из августовских дней с обычной почтой пришло Лукерье Антоновне упомянутое письмо из Петербурга.

Письмо взволновало Лукерью Антоновну. Она прочла его дочерям за обедом и получила их восторженное согласие.

Вечером того же дня Ксения, отличавшаяся более пылким характером, заметила сестре:

— Ах, я уж и не думала, что это случится с нами. Что тетушка пригласит нас к себе, в столицу! Если бы ты только знала, сколько я мечтала об этом!

— Что же, твоя мечта сбылась, — ответила Александра.

— Ты как будто не рада, сестрица?

— Нет, я рада. Только, боюсь, не так полно, как ты.

Помолчав немного, Ксения заметила:

— Ты знаешь, о чем я мечтаю? Я мечтаю влюбиться! Мне кажется, нет ничего более восхитительного, чем любовь. И я даже представляю себе, каким он будет…

—  Он? Кто же это он? — поддразнивая сестру спросила Саша.

— Он — это тот, в кого я влюблюсь, вот! Он непременно будет военным, потому что статские — это фи! Совсем не то… Блестящий кавалер в мундире, и только так! Другого я себе не представляю. Усы, шпага… Пламенный гусар с пылкими речами и непременно красавец!

— Желаешь ли ты себе поручика или полковника, сестра? — усмехнулась старшая.

— Конечно же, поручика! Полковники все стары невозможно. А разве в старика можно влюбиться? Нет уж, благодарю покорно!

— Старик? Да почему же сразу — старик? Бывают ведь и молодые полковники.

— Ах Сашенька! Ничего-то ты не понимаешь… — вздохнула Ксения.

— А если поручик будет беден?

— Для любви нет преград! Хотя бедность — это очень неприятно… Я постараюсь влюбиться в богатого. Вот и все!

Саша припомнила прочитанную ею недавно «Юлию» [1]и беднягу Сен-Пре и подумала, что любовь не выбирает и совсем не слушается разума.

— Как бы влюбившись, не оказаться в печальном положении Юлии, — заметила Александра.

— Вот уж нет, — энергично возразила Ксения. — Маменька не будет так жестока к нам и не заставит выходить замуж по расчету, пренебрегая нежными чувствами.

— Маменька возможно, но дяденька Викентий Дмитриевич, — задумчиво сказала Саша. — Он человек светский, расчет и выгода ему не чужды.

— Но, позволь, сестрица, какое же он может иметь влияние на наше замужество?

— Да самое прямое. Мы ведь будем жить в его доме, находиться под его опекой…

— Так и знай, Сашенька, — перебила сестру Ксения, — что дядюшка мне в таком деле не указ.

— Это будет неблагодарностью с нашей стороны.

— Что такое неблагодарность, когда речь идет о счастье на всю жизнь! — воскликнула Ксения.

Александра улыбнулась:

— Очень мило. Стало быть наша «Юлия» будет бороться?

— Непременно! Я не стану лить слез и покоряться чужой воле. А ты? Неужели ты способна в угоду деньгам пожертвовать счастьем?

— Нет, Ксения! Вовсе нет!

— Стало быть, я не одинока. И я рада, дорогая, а то уж ты своими рассуждениями меня перепугала.

— Не бойся, тут я тебе не уступлю, — ответила Саша и рассмеялась, а вслед за ней расхохоталась и Ксения.

В ту ночь девушки заснули, мечтая каждая о своем, и это была, пожалуй, первая беспокойная ночь в их жизни…

Лукерья Антоновна, не большая охотница до поездок и гостей, а с годами ставшая трудной на подъем, собиралась с тяжестью на душе.

— Ежели б вы только знали, как не хочется ехать мне в столицу! — не раз повторяла она дочерям. — Только для вас, да из благодарности к сестрице моей решаюсь на такую поездку.

— Да что вы, маменька, — возражала ей Ксения. — Ну как можно не поехать? К тому же что такого страшного в поездке?

— Дитя, ты и не подозреваешь, как тягостно путешествовать по нашим-то дорогам. До столицы небось не рукой подать.

— Разве не искупят удовольствия столицы все тяготы дороги?

— Как знать, Ксения, как знать. Случается, ожидания и обманывают. Но что об этом говорить? Давайте-ка лучше обсудим, что к отъезду нам понадобится. Что в дорогу брать, да сколько денег. И надобно нам поторопиться: скоро осень, распутица. Мы, пожалуй, и застрянем тут с первыми дождями. Сама знаешь, по нашим канавам проехать нелегко…

Уже довольно скоро все приготовления к путешествию в столицу были завершены. Ехали целым обозом, в две кибитки. Надобно было взять и то, и это, и Мавру, и Дуньку, и вещей немало. На станциях меняли лошадей на почтовых. А посему, хоть и дорого это вышло, но все ж доехали довольно быстро.

Поначалу девушки развлекались, считая версты; с опаскою ночевали на постоялых дворах, пугались тараканов и с интересом изучали цены на постой, украшавшие стены. Потом им сделалось скучно, и они уже зевали и дремали в возке. И, наконец, когда прибыли они в Петербург, истинным счастьем сочли возможность встать, потянуться, пройти несколько шагов кряду или взбежать по лестнице, ибо вот она, долгожданная столица!

Бог ты мой! Кай поразил их дом Сонцовых! Впервые видели они такое великолепие: три этажа, блестящий вид, швейцар в ливрее и парике…

Барышни тут же почувствовали себя провинциалками и дружно застыдились своих нарядов, которые, как они уже успели убедиться, решительно вышли из моды. Но вот навстречу вышла тетушка Прасковья Антоновна, горячо обняла сестру и тут же, всплеснув руками, заметила:

— Луша! Да ты все та же!

— Та, да не та, Пашенька! — смеясь в ответ, обнимала Лукерья Антоновна сестру.

— Ну, племянницы, поздоровайтесь скорее с тетушкой! — Прасковья Антоновна улыбнулась девицам.

Те дружно присели в реверансе.

— Да что такое! Что за церемонии!

И приказала племянницам обнять себя вполне по-родственному. Тут же прибежали приветствовать кузин дочери хозяйки: Анна и Елизавета.

Молодые барышни немного церемонно поздоровались, чувствуя вполне понятную неловкость, а Прасковья Антоновна повела гостей по дому.

— Вот, позвольте показать вам дом, дорогие мои. В первый ведь вы раз у меня. Грешно тебе, Луша, за столько лет ни разу сестру не навестить.

— Да все недосуг! Хозяйство ведь заботы требует…

Уютный дом в Дубровке ни в какое сравнение не шел с дворцом, в котором Сонцовы жили в Петербурге. Гостьи только диву давались. Хозяйка провела их сквозь анфиладу комнат: высоких, просторных. В таких только балы и устраивать. Комнаты сверкали наборным паркетом, колоннами, росписью, огромными хрустальными люстрами и даже статуями!

— Вот тут у нас бальные комнаты, а здесь, — проводя гостей говорила Прасковья Антоновна, — музыкальный салон. Тут — библиотека, здесь — картинная галерея. Вот, видите ли, это все портреты нашего семейства. И писаны все лучшими живописцами…

И действительно, на стенах в геометрическом порядке были расположены замечательные картины и портреты. На почетном месте император Александр Павлович, его портрет сразу же бросался в глаза входящим. Поодаль, на другой стене, портреты Павла Петровича и Марии Федоровны. Затем портрет двух дочерей Викентия Дмитриевича — Анны и Елизаветы — в легких одеждах на античный манер с лирой, которую держала в руках старшая из сестер.

— Это портрет кисти художника Боровиковского, — сказала Прасковья Антоновна. — Писан в прошлом годе.