Читаем Девять жизней онлайн бесплатно
Девять жизней
День перехода был омрачен для Ассау грустными мыслями. Он иногда позволял себе грустить. И даже дал сам себе имя – Ассау. Он тяготился существованием в вечности и , изредка, столетия на два, на три, становился подвластым времени. Для него обретали живой смысл слова: день, ночь, год, и даже, минута, секунда.
Так вот, день перехода был омрачен для Ассау грустными мыслями. Его форма, всего лишь посмертная маска, сделанная в день перехода, вдруг ожила и превзошла его во всем, столкнула его, Ассау, с пьедестала, а все из-за Анны.
Она, Анна, лежала, свернувшись клубочком, на измятом ложе и уже не спала, а тихо готовилась к переходу. Ее душа стояла босыми ступнями на шелковистых волосах затылка у самого порога и ждала, когда Ассау скажет ей «Войди!», но Ассау медлил. Грех ее неизбывен. Нет живого существа, форма которого стала бы для Анны достаточным наказанием. Ассау перебрал все уже созданное, и среди змей, жаб, червей, гусениц, амеб все не мог найти места для Анны и сказать: «войди». А Анна все стояла у порога, ожидая перехода. Именно тогда Ассау и создал кошку – черную, с зелеными глазми, острыми когтями и упругими лапами. «Дарую племени твоему девять жизней,» – сказал Ассау. И, взяв Анну за руку, сказал ей ласково: «Войди!»
Когда первый крик нового человечка огласил планету, старуха-акушерка смогла, наконец, перевести дух.
Мальчик! – выдохнула она и тут же прижалась жадными, пересохшими губами к заветной фляжке. «Что ж, я это заслужила, - думала она, - Хоть какая-то награда за труды, а то ведь у бедняжки нет ни гроша, чтобы меня отблагодарить. Ииии, да Бог с ней! Слаба вот только…»
Мишей назовите.
Это была последняя воля молодой женщины, которая так никогда и не подержала своего младенца на руках. Не успела.
Вот и отошла.
Акушерка закрыла ей глаза и занялась младенцем. Маленький, красный, пищащий комочек был обмыт от крови, завернут в пеленку, положен в корзину и выставлен за дверь, на середину улицы. Авось, найдутся добрые люди. Да нет, где же ему выжить! Миша! Так и сгинет не крещенным, будто и не было. А если кто-то и подберет, то все одно, жить ему нехристем. Последнюю мысль весомо подтверждали удары полуденного гонга в честь великого, могучего и бесконечно милостивого Ассау.
Молодой гончар Фарид, спешивший по зову гонга на молебен в Шатер Порога, чуть было не упал, споткнувшись о стоящую посреди улицы корзину. Он уже хотел пройти мимо, да еще и пихнуть корзину ногой, но вспомнил о завете, которой повелевает идущему в Шатер Порога все найденное нести под лазоревые покровы и с поклоном отдавать старцам. Как же Фарид удивился, увидав младенца. «Верно сам Ассау посылает мне своего сына навстречу!» – возрадовался Фарид и упал в пыль дороги, и целовал камни, и ударял в ладони над головой. И, трепетно взяв корзину с младенцем, понес ее под лазоревые покровы к старцам – мудрецам Шатра Порога. Фарид, с величайшими предосторожностями несший свою ношу, опоздал к молитве. И встал у входа, не решаясь прервать церемонию. Даже здесь, на улице, тянуло пряными благовониями и было слышно, как падают капли в чашу водяных часов. Старцы запели гимн и к ним понемногу присоединились голоса молящихся. Это был гимн судьбы Ассау.
Было время, когда Ассау начертал круг,
А сам встал в центре.
Он был одинаково близок – на длину протянутых рук
И к жизни, и к ее отсутствию – смерти.
Круг бесконечен и безначален,
Как и прямая, как и точка,
Но круг еще и священен,
Умонепостигаем,
Для нас он многоугольник – судьба – Ачха
Мы – и я, и ты – вечно под властью Ачхи.
Благословен тот, кто приблизится к Ассау.
Выйдет из круга, кнутри иль кнаружи от Ачхи,
Но не родился еще этот, кто безгрешен и велик
Как Ассау.
Ребенок закричал пронзительнейшим образом – он требовал своего – ничего не есть с самого рождения – это не так-то легко. Только вот Фарид понял этот крик по своему. Как предначертание. «Благословен тот, кто приблизится к Ассау, выйдет из круга к нутри иль кнаружи от Ачхи.» Нужно выйти из круга!
Фарид был простым гончаром, а не философом или хранителем Шатра, поэтому «выйти из круга» для него означало выйти из города, не видеть других людей, изолировать себя. И это даже к лучшему, потому что для хранителей Шатра «выйти из круга» означало умереть без последующего превращения. Просто шагнуть в никуда, точнее совсем не просто – всех нас ждет День Перехода. Но, тем не менее, смысл остается тем же.
Фарид купил чашку козьего молока и попытался напоить малыша. Не получилось. Но Фарид был упорен. Он попытался еще раз. И напоить все-таки удалось – Фарид макал в молоко платок, ткань пропитывалась молоком, а потом совал кончик платка малышу. Тот сначала не очень-то понимал, что от него хотят, зато прекрасно знал, чего хочет сам – помог врожденный эгоизм. Скоро он намертво вцепился в платок и начал сосать, причмокивая, потом уснул.
Фарид решил уйти в горы. Не прощаясь ни с кем и взяв с собой только самое необходимое. Первой и главнейшей из необходимых вещей он посчитал имя для малыша. Взяв корзину, Фарид поспешил в Шатер Порога – нужно было успеть взять имя до начала вечерней молитвы.
Шатер снаружи был шелковисто-оранжевым, как королек, а изнутри бархатно-лиловым. Всякий раз входя в Шатер, Фарид думал: «Красиво!» Именно думал, а не чувствовал. Фарид всегда или почти всегда думал словами. Когда он был подмастерьем и мастер велел ему слепить горшок, Фарид не знал, что ему делать. Другие лепили горшок, который им представлялся при слове «горшок». Для Фарида это было только слово, к которому нужно было добавить еще десяток, чтобы оно обрело определенный вид в мыслях, образ. Большой, толстостенный горшок для мяса или горшок с высоким горлышком и крышкой для напитков или горшочек для дороги благовоний – узорчатый и замысловатый.
«Красиво!» – подумал Фарид и в этот раз, заходя в Шатер. Старец, увидав корзинку в руках Фарида, сразу понял в чем дело и кивнув, пошел за именами. А Фарид, готовясь к церемонии, перенес малыша через канавку с водой, через длинный ряд горящих свечей и, наконец, через сам Порог, - натянутую через дальний предел Шатра золотую веревку. Выполнив все, Фарид трижды ударил в ладоши над головой в знак величайшей радости – скоро новому человеку дадут имя, и он станет под защиту (и одновременно под власть) Ачхи.
С последним ударом явился из-за занавеси Хранитель Шатра и произнес традиционную формулу: «Ассау отдает этого младенца под власть Ачхи, свидетельствуя об этом именем…»
Хранитель замолк, ожидая когда Фарид назовет имя. Фарид помедлил и сказал громко и отчетливо: «АССАУ-МАТАН». Хранитель взглянул неодобрительно. Имя «Ассау» – имя Бога, имя «Матан» – имя царя, имя «АССАУ-МАТАН» – означает единство бога и царя, таким именем не годится называть смертного. Но все сказанное в стенах Шатра Порога священно и необсуждаемо, ибо сам Ассау говорит устами, говорящего в Шатре Порога. Поэтому хранитель продолжал: «Пусть Ассау-Матан в день перехода по Кругу всегда идет по Солнцу и никогда – против. И пусть хранит дарованный ему облик человека и имя Ассау-Матан.»
После этого хранитель взял среди имен табличку и повесил ее на шею младенцу: «Имя Ассау-Матан нельзя произносить никому, кроме владыки да хранителей Шатра, а писать его на табличке нельзя всем, поэтому я даю ему имя Ратмир. Пусть Ратмир в день перехода по кругу всегда идет по Солнцу и никогда – против.» Фарид с почтением поклонился и принял младенца из рук хранителя.
Постой, не уходи, - сказал тот, - ты произнес священное, непроизносимое имя и подлежищь испытанию. Если ты выдержишь испытание, ты достоин чести произносить это имя и впредь, если нет – ты недостоин произносить любое имя или слово – ты лишишься языка
Да будет так, хранитель.
Испытания от века происходили в Большом Шатре. И никто, никогда не знал, каким будет испытание. Все они были записаны в Книге Испытаний и владыка просто открывал ее на случайной странице, выбирая как умрет богохульник. Потому что испытания были таковы, что приводили к смерти и лишь самые мягкие – к увечью. Не прошедший испытание должен лишиться языка. И язык вырезали даже у мертвых.
Владыка читал формулу Испытания: «Сегодня мы даем свое время, внимание и справедливость Фариду, гончару из города Сурэ. Сегодня мы берем у Фарида, гончара из города Сурэ урок – он учит повиновению закону Ассау, но учит так же повиновению закону сердца, он учит так же отличать истинный голос сердца от лживых слов гордыни, идущих против закона Ассау. Изберем же испытание…Итак, Фарид, гончар из города Сурэ, тебя должно связать, обмотать голову платком и бросить в арык у Шатра. После того, как ты будешь брошен в арык, нам – владыке и трем хранителям, должно пропеть гимн Дня Перехода, с последним словом гимна ты будешь вытащен из арыка. Если ты будешь жив и способен пройти три шага – ты прошел испытание, если же нет, мы поступим так, как велит закон Ассау.»
Мучительно долго длился гимн Дня Перехода – это самый длинный гимн из всех тринадцати. Фарид слышал гимн обрывками, когда немного отпускал страх.
Людям не подняться до Ассау,
Не потому, что он очень высоко, -
Люди и Ассау стоят вровень,
А выше людей и Ассау – гордыня.
И всякий человек, занося ногу
На верхнюю ступеньку, просто
Начинает спуск вниз.
Потому что лестница – дуга,
Вершина – человек, а по бокам от нее
Уже не люди, а недолюди и переассау.
Тут Фарид перестал слышать Гимн Дня Перехода и стал слышать, как вода арыка журчит у него над головой. Намокший платок облепил лицо. Когда Фарид выдохнул, в платке застряли пузырьки воздуха.
День Перехода ожидает каждого,
Но не каждый ожидает Дни Перехода,
И поэтому, стремясь……
Фарид втянул ноздрями пузырек воздуха, застрявший в платке, и вместе с ним пару песчинок со дна арыка и глоток холодной воды.
День Перехода ожидает каждого,
Даже самого Ассау, но Ассау тем и велик,
Что в День Перехода, шагнув,
Опускает обе ноги на прежнее место.
И опять Фарид перестал слышать гимн, и даже журчание арыка. У него загудело в ушах. Еще чуть-чуть и настанет день перехода для Фарида. Нет! Рано! Еще слишком рано! Фарид как-то немыслимо изогнулся и уцепился на миг ступнями за дно, приняв диагональное положение -–он успел глотнуть воздуха и даже услышал, что гимн был пропет уже на две трети.
Когда Фарида вытащили и арыка он был жив – судорожно захлебывался воздухом и выплевывал из себя воду, которая залила, кажется, все свободное пространство внутри него. Владыка снял с Фарида платок, перерезал веревки и сказал: «Иди!». Ждать, когда Фарид смог бы самостоятельно пройтись, пришлось бы часа два – раньше этого срока ему даже не встать. Но владыка, выполняя традицию, сказал: «Иди!». А потом все по той же традиции сказал: «Фарид, горшечник из города Сурэ, не прошел испытания и мы вынуждены поступить, как велит закон Ассау.» После этого владыка собственноручно отрезал Фариду язык. И Фарид валялся на камнях у арыка, корчась от боли и захлебываясь собственной кровью, и все-таки он трижды ударил в ладоши над головой – в честь своей победы – он жив, он дал малышу достойное имя, он сможет помочь Ассау-Матану-Ратмиру «выйти из круга кнутри иль кнаружи от Ачхи».
Пока Фарид приходил в себя после испытания Ратмир был у хранителя, нарекшего имя. Через три месяца после испытания Фарид уже не метался в горячке, не чувствовал дикой боли при попытках поесть или попить. Все предыдущие месяцы его кормили через трубочку, вставленную в нос, иначе у языка не было никакого шанса зажить.
Хранитель, нарекший имя – ХНАИ – взял малыша в свой дом и ухаживал за ним весьма сносно, т.е. ребенок не умер и не заболел. Чего же еще можно желать? Как только Фарид смог кое-как обходиться без няньки, он попробовал забрать Ратмира, но ХНАИ не позволил:
Как, скажи мне, ты, калека, проживешь один в лесу с младенцем на руках? Если случится что-то дурное, ты не сможешь призвать на помощь! Если Ассау одарит тебя благодатью, ты не сможешь даже пропеть гимна во славу Ассау! Если придет твой час стать у порога, как ты споешь гимн Дня Перехода?! Со дня испытания ты виновен перед Ассау, ты навлек на себя его гнев. Неужто ты желаешь того же и Ратмиру?
Фарид выслушал, поклонился и ушел. Выйдя за ворота, он заплакал. Это одно из немногого, что ему осталось.
Фарид был простой гончар из Сурэ, он не умел выражать мыслей изысканными словами, да и не нуждался в этом. Но и он оценил теперь радость покойной беседы за чаем, и, просто, радость назвать свое имя; радость подойти к купцу, и вести с ним торг, препираться, а купив, наконец, желаемое, поблагодарить за товар, а не стоять и бестолково тыкать пальцами в прилавок, исхитряясь узнать цену вещей, не спросив об этом.
Фарид был простой гончар. Он не умел ни читать, ни писать. Когда-то он даже презирал это занятие, не оставляющее за собой ничего, кроме убытка – исписанные листы, вместо чистых, пустые чернильницы, вместо полных. Зато теперь, о, теперь, он узнал цену чтению и письму. Умей он писать, перо и бумага стали бы его языком. И не пришлось бы тогда Фариду из Сурэ жадно слушать, да кивать головой, как псу, который все понимает, да сказать не в силах. Гимн Судьбы Ассау говорит:
Голоден – пойди, насыться.
Жаждешь – пойди, утоли жажду.
Болен – пойди, исцелись.
Хром, не можешь идти,
Испроси помощи – тебя отнесут.
Люби себя и слушай себя,
Голос твоих желаний –
Голос Ассау.
Фарид хотел снова научиться говорить. Он пошел на базар, купил перьев, бумаги, горшочек с чернилами. Это обошлось ему в неделю работы – двадцать четыре горшка и две бутыли с высоким горлом. Взяв все купленное, Фарид пришел в Шатер Порога учиться говорить чернильными значками по бумаге.
ХНАИ учил его долго. Да, Фарид был молод, но для учения его годы оказались слишком велики. Что с легкостью повторяли другие ученики ХНАИ - мальчишки с персиковой улицы, которые в этом году и шаровары-то впервые надели, то удавалось Фариду только после долгих упражнений. Лишь через полтора года Фарид вполне овладел премудростью письма. Но тут ожидало его жесточайшее разочарование. Он не мог разговаривать, записав свою мысль на табличке, с теми, кто не умел читать, а таковых в Сурэ было чуть ли не две трети, и в их число входили домашние Фарида, его друзья и почти все знакомые. Кроме того бумага и чернила стоили совсем не дешево. Все эти печальные факты только укрепили Фарида в намерении уйти в горы с маленьким Ратмиром. Тому уже исполнилось два года и она весьма шустро бегал, говорил почти правильно, не картавя и выказывал способности к музыке, то есть, услыхав уличных музыкантов, принимался смешно раскачиваться и «подпевать» им на своем, детском языке. ХНАИ так полюбил Ратмира, что расставался с ним лишь трижды в сутки – в часы утренней, обеденной и вечерней молитв в Шатре. Когда Фарид попросил ХНАИ обучить Ратмира чтению, тот с радостью принялся за дело и не подозревая, что своими руками мостит дорогу, по которой Ратмир уйдет, чтобы навсегда покинуть его.
