Читаем Девять каменных плит (СИ) онлайн бесплатно

========== Король и сарацинка ==========

Колокола звонят по всему Святому Граду. Молчат муэдзины в минаретах магометанского квартала, качают головами раввины и коэны в синагогах квартала иудейского. И тоже молчат. Пока колокола славят христианского короля, принявшего венец Иерусалимского королевства.

Да здравствует Балдуин! — кричат на улицах латиняне, бросая на камни мостовых цветы и целые ветви фруктовых деревьев с терпко и сладко пахнущими листьями.

Да здравствует Балдуин! — поднимают кубки и безземельные рыцари в выцветших, залатанных сюрко, и богатейшие бароны в шитых золотом и серебром коттах.

Да здравствует Балдуин! — шелестят по мраморным плитам белые и черные плащи, и десятки губ в обрамлении коротких бород подрагивают в слабых, почти незаметных глазу улыбках.

Балдуин не здравствует. Корона давит ему на виски, словно требуя снять ее с этой головы, и язвы на коже отзываются на безмолвный крик драгоценного металла, ноют и горят, словно королевская камиза скроена не из тончайшего хлопка, а из листьев крапивы, сшитых между собой терновыми шипами.

Dominus reget me… — бьется в висках кровь, и глаза слепит от яркого закатного солнца, отраженного разноцветными витражами и белизной длинных, подметающих камень плащей.

Господь ведет меня…

Даже если я не вижу пути…

— За короля! — поднимают кубки снова и снова. — За Его Величество Балдуина Четвертого! Да ниспошлет ему Господь долгие годы царствования!

Вина льются багровыми реками, но едва смачивают губы короля. Его мать смеется, взмахивая руками, и длинные лавандовые рукава летят, словно крылья птицы. Надушенные запястья пахнут сладко, слишком сладко, и хотя с губ графини Сидонской не сходит гордая улыбка, унизанные перстнями пальцы ни разу не касаются длинных золотистых волос ее сына.

Венец Иерусалима давит всё сильнее. Венцу не по нраву голова прокаженного.

— За короля! — гремят бароны, не ведая о разъедающих плоть язвах и нечувствительных к боли руках. Королевское кресло с резными подлокотниками кажется Балдуину зыбучими песками, уже распахнувшими пасть, чтобы поглотить сначала его, а следом и всё восточное королевство западных христиан.

Господь не послал королю Амори иных сыновей, кроме прокаженного. А дочери его лишены права наследовать до тех пор, пока их брат не сойдет в могилу. И даже мудрейшие советники покойного и нынешнего королей не в силах найти выхода из этой ловушки.

— За Его Величество!

Балдуин отвечает тихо, и в зале повисает тишина, потому что каждый барон и рыцарь внимательно вслушивается, едва заметив движение королевских губ.

— Довольно. Я устал.

Короля не останавливают. Королю лишь тринадцать, и даже возникни у него желание пить до самого рассвета, ему не позволят этого мать и регент. Пусть вассалы были бы рады иному исходу. Вассалы так понимают дружбу. Балдуин не понимает ее и вовсе. У принца и короля могут быть друзья. У прокаженного — нет.

В его новых — королевских — покоях холодно, словно в Аду. Какой-то нерасторопный слуга не закрыл украшенные тончайшей резьбой ставни, и теперь серебристый, в дымке ночных облаков, полумесяц равнодушно смотрит на вытянувшуюся на узорчатом ковре черную тень в короне. Балдуин вздрагивает, передернув плечами, когда рядом с его тенью ложится еще одна. И голос — женский, незнакомый — кажется нежным шепотом ночного ветра.

— Ваше Величество…

Что я могу сделать для вас? — спрашивают раскосые темные глаза, когда король оборачивается и встречается с ними взглядом. Они тоже незнакомы, незнакомо это смуглое сердцевидное лицо в обрамлении слишком коротких для женщины черных кудрей, едва касающихся воротника длинной туники.

— Я не знаю вас.

Хотя следовало бы сказать «тебя». Не слишком ли много чести для простой служанки, которая, к тому же, лишь немногим старше короля?

Она, верно, думает о том же, и нежные ассиметричные губы — нижняя чуть полнее верхней — расходятся в мягкой, почти материнской улыбке.

— Моё имя Сабина, Ваше Величество. Я… была подле вашего отца, когда он покинул этот мир.

Христианское имя. Сарацинское лицо. Вхожа в королевские покои. Так спокойно и уверенно, будто делала подобное уже сотни раз.

— Вы… были другом моему отцу?

Ассиметричные губы на короткое мгновение складываются в странную, неясную для короля гримасу, а затем тонкие пальцы с короткими ноготками взлетают вверх и касаются давящего на виски холодного металла.

— Друг — это не совсем подходящее слово, Ваше Величество. Но если позволите… это украшение не выглядит таким уж удобным.

Это дерзость, но биение крови в ушах утихает, едва голову освобождает от не по годам тяжелого обруча. Если желаете, говорят темные — карие, отливающие медом в отсветах зажженной свечи — глаза, я останусь. Я могла бы стать другом вам.

Король позволяет. Королю очень хочется иметь друга.

========== Рыцарь Христа ==========

Стрелы со свистом рассекают сухой горячий воздух. Дробные удары — во вскинутые черно-белые щиты. Лязгающие — в блестящие под разорванными сюрко звенья кольчуг. Чавкающие — в живую, истекающую алой и темной кровью плоть.

Оба лезвия — рыцарский меч и клинок почти вдвое короче и ýже — звенят тихо, почти неслышно в горячке боя, вырываясь из оттягивающих кожаную перевязь ножен. Щита нет. Щит будет одной лишь помехой там, где нужен поющий металл. Блестящий на солнце полумесяц сабли с лязгом обрушивается на перекрестье лезвий.

Кресты алеют на белизне сброшенных плащей, и в раскаленном на солнце летнем мареве гремит давний призыв, поднимавший на бой сотни и тысячи воинов.

Deus vult!

— Босеан! — отвечают яростным криком спекшиеся губы, трескаются, и капли крови теряются в короткой густой бороде, почти так же легко скрывающей рассекший левую щеку широкий шрам.

— Босеан! — подхватывают братья по Ордену. Все, как один. Кресты и полумесяцы схлестываются в смертоносном танце посреди пыльного тракта, звеня и разбрызгивая капли крови, срывающиеся с лезвий при каждом движении.

Удар.

Non nobis, Domine…

Блок.

… non nobis…

Разворот.

… sed nomini tuo da gloriam!

Длинный брошенный кинжал блестящим росчерком режет дрожащее в воздухе марево, и вонзается в незащищенную, заросшую жесткой черной бородой шею. Льенар де Валансьен никогда не промахивается.

Дабы нигде и никогда не был безвинно обижен ни один христианин.

Блок. Удар. Не мечом, сапогом с острой шпорой в колено, чтобы заставить чужую ногу предательски подкоситься. Свист наискосок рассекающего воздух лезвия. Голова в темном тюрбане катится по мелкому бурому песку, прикрыв тяжелые веки.

Упокой, Господи, душу его.

Шаг вперед. Еще один. Брошенный кинжал вырывается из горла другого мертвеца, словно и сам рад быть вновь стиснутым до судорог в пальцах, и принимает на себя удар слева.

Блок.

Разворот.

Кинжал вспарывает плоть — руку давно уже направляют не глаза, а отточенный долгими годами сражений инстинкт, — и по желобку на лезвии липко течет темно-красное. Раскаленный солнцем воздух режет горло, расплавленным металлом выжигает изнутри грудь под кольчугой и красным крестом, и каждый выдох вырывается вместе с надрывным хрипом. Пот течет по вискам и щекам, заливает глаза под остро изогнутыми бровями. Пронзительно-голубые глаза, выдающие в нем франка, даже несмотря на загорелое до черноты лицо.

Лезвия звенят, сталкиваясь, и песок под ногами ржавеет от крови.

Руби. Рви. Ломай. Ни шагу назад.

С нами Бог. За нами Иерусалим.

— Босеан! — гремит сотней глóток среди поднявшейся в воздух песчаной пыли, и за спиной с щелчком спускаются арбалетные тетивы.

Milites Christi. Воины Христовы. Лишь когда отзвенит, затихая эхом вдали, последний удар клинка, они вновь становятся монахами.

— In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti*, — с хрипом вырывается из груди — Хвала Господу за еще один прожитый день, — и поднявшийся ветер бросает в лицо длинные черные кудри. Не по Уставу длинные.

Устав, любезные братья, писали для святых.

— Этот еще живой! — кричат за спиной, заглушая вой ветра. Сарацин корчится на земле, и из рубленой раны на голове сочится, пятная броский тюрбан, кровь. Левый глаз вытек на песок белесой жижей, а правый мечется взглядом из стороны в сторону, пока солнце не заслоняет чернотой падающих на грудь и плечи волос.

— Добей, — сипит, булькая кровью и в горле, сарацин. — Добей же, храмовник.

Льенар кивает молча и размыкает растрескавшиеся окровавленные губы, лишь когда лезвие длинного кинжала вспарывает горло и искалеченное тело сотрясают последние конвульсии. Ветер уносит прочь хриплый молитвенный шепот.

— Requiem aeternam dona ei, Domine, et lux perpetua luceat ei. Requiestc in pace. Amen.

Покойся с миром, кем бы ты ни был. Я буду верить, что Аллах примет тебя и с христианской молитвой.

Комментарий к Рыцарь Христа

Льенар (фр. Lienart) - средневековая форма имени “Леонард”.

Валансьен - город на северо-востоке Франции, в XII веке был частью Лотарингии.

Deus vult! (лат.) - “Этого хочет Бог!”, боевой клич христиан в Первом Крестовом походе.

Босеан (фр. Beausant) - боевой клич и название военного знамени тамплиеров.

Non nobis Domine, non nobis, sed nomini tuo da gloriam (лат.) - Не нам, Господи, не нам, но имени Твоему дай славу.

Девиз Ордена тамплиеров.

*In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti (лат.) - Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.

*Requiem aeternam dona ei, Domine, et lux perpetua luceat ei. Requiestc in pace. Amen. (лат.) - Вечный покой даруй ему, Господи, и да сияет ему свет вечный. Да почивает в мире. Аминь.

========== Мать короля и королева-мать ==========

Стены Иерусалима белы, как молоко, и поднимаются вверх на десятки футов, нависая над петляющей дорогой. Агнесс де Куртене видит в этих стенах неприступный гранит тяжелых, плотно подогнанных блоков, способный защитить от любого оружия. Агнесс готовится к коронации сына и впервые чувствует себя неуязвимой.

Мария Комнина смотрит на остающиеся за спиной белые стены и видит в них вздымающийся вал сродни морскому, грозящий обрушиться на голову покидающей город вдовы. Король Иерусалимский мертв, и теперь даже равнодушный ко всему камень крепостных стен гонит византийскую принцессу прочь из Святого Града, совсем недавно преклонявшегося перед ее красотой.

Mater Dei, ora pro nobis peccatoribus…

Матерь Божия, молись о нас грешных…

Агнесс де Куртене не может сдержать смеха, поднимаясь по широким мраморным ступеням дворца. Она не смеялась так с того дня, когда бароны королевства повелели ее мужу и защитнику вышвырнуть прочь неугодную им жену. И Амори подчинился. Согласился на унизительный для Агнесс развод ради короны Иерусалима, оказавшейся для него дороже матери единственного сына.

Мария Комнина кривит подкрашенные кармином губы, когда на улицах города выкрикивают имя графини Сидонской, и держит спину прямо, даже когда ее скрывают от чужих взглядов плотные занавеси носилок. Черные волосы королевы уложены в тяжелую прическу, но Мария несет ее, как венец, и ни на миг не опустит головы. Мария мучилась, кусая губы в кровь и едва сдерживая рвущиеся из груди крики, но Господу было угодно, чтобы ее сын родился мертвым.

Чтобы на трон Иерусалима поднялся умирающий от проказы мальчик.

Benedictus fructus ventris tui…

Благословен плод чрева твоего…

Агнесс де Куртене не плачет, видя разъедающие плоть ее сына язвы. Она сжимает дрожащие губы и думает о том, что у нее еще есть дочь. Такая же светловолосая, как отец, такая же красивая, как мать. Сибилла родит наследника, которого никогда не будет у Балдуина.

Мария Комнина смотрит на своего единственного ребенка — дочь, такую же светловолосую, как отец, и такую же красивую, как мать, — и думает о том же. Изабелла родит наследника, которого никогда не будет у ее брата. Но Изабелле нет и трех лет, тогда как Сибилле уже четырнадцать.

Benedicta tu in milieribus…

Благословенна ты между женами…

Агнесс де Куртене ищет мужа для дочери, но Господу угодно, чтобы Гийом де Монферрат скончался от болотной лихорадки, а Ги де Лузиньян оказался никчемен и легкоуправляем. Балдуин стоит на краю могилы, и его мать не в силах отыскать рыцаря, способного заменить короля на троне.

Мария Комнина не ищет ничего, и Балиан д’Ибелин появляется в воротах Наблуса, когда она ждет этого меньше всего. Но Мария не откажется от армии и политического влияния. Не откажется от мужчины, готового сражаться за ее дочь.

Dominus tecum…

Господь с тобой…

Изгнанная из Иерусалима, позабытая целым миром королева-византийка улыбается, принимая руку барона д’Ибелина.

Ave… Maria.

========== Защитник Иерусалима ==========

Звон кующегося металла разносится далеко над белыми стенами и блестящими на солнце крестами католических храмов. Ибо Святой Град молчит, затихнув в болезненном — сродни натянутой, но не способной порваться струне — напряжении.

Идут, — шелестит сухой горячий ветер, играя с белоснежными, в золотых крестах, знаменами.

Идут, — поют мечи в кузнице тамплиеров, но в Храме Соломоновом не найдется и двух дюжин опоясанных рыцарей, и им не сдержать. Тамплиеры знают. Тамплиеры готовы умереть.

Идут, — надрывно ржут запыленные, в посеревших попонах, кони, врываясь в приоткрывшиеся ворота.

Идут, — кричат рыцари, словно перепуганные торгаши.

Балиан д’Ибелин молчит. Он возвращается не ради города, не ради сотен и тысяч жизней и даже не ради величайших христианских святынь, а потому не кричит и не призывает других спасаться.

Барон размыкает обветренные губы, только когда на ступенях дворца появляется женский силуэт в зеленоватых шифоне и парче, увенчаный тяжелой пышной прической, блестящей золотыми и серебряными заколками.

Мария…

Она протягивает руки, не замечая, что пачкает оливково-смуглые пальцы в серо-желтой дорожной пыли, и прижимается щекой к звеньям кольчуги на его плече.

— Я молилась за вас, мессир, — шепчет византийская принцесса, и в этом слабом надтреснутом шепоте больше жара, чем в сотне пылких признаний, выкрикиваемых во весь голос.

— Я боялся… не успеть.

Увезти ее. Прочь от города, за который сражаются три религии и над которым уже нависла Дамокловым мечом сарацинская угроза.

Укрыть ее в безопасности. В Наблусе, в Ибелине, в Триполи… Где угодно, даже на Западном берегу, в родной ему по рождению Франции, только бы быть уверенным, что до нее не дотянутся руки и сабли Саладиновых слуг. Политика теряет всякий смысл, и Иерусалим становится лишь стенами и башнями. Пусть сарацины не оставят здесь и камня на камне. Придет день, и франки отстроят храмы и возведут новые стены.

— Вы не можете, барон, — потрясенно шепчет патриарх Иерусалимский, прижимая к груди холеные белые руки. — Кто же защитит нас в этот черный час, если не вы?

Балиану д’Ибелину уже сорок пять, его длинные волосы блестят на солнце серебристыми нитями седины, а вокруг темно-карих глаз залегли глубокие морщины. Он давно уже не порывистый юнец и думает, как ему спасти то, что нельзя будет вернуть так же легко, как дворцы и башни. Жену, хрупкую и тонкую, словно танцующая на ветру струйка темного дыма, и детей, которым суждено продолжить и прославить его род. Старшему, Жану, нет и десяти. Балиан не может думать лишь о собственном — долгожданном — триумфе.

— Не оставляйте нас, барон, — шепчет побелевшими губами королева Сибилла, заламывая руки в шелковых рукавах. — Вы моя единственная надежда.