Читаем Дева и плут (ЛП) онлайн бесплатно

Глава 1.

Замок Редингтон, Англия, июнь 1357 года.

— Господь воскресил меня из мертвых, Гаррен, — произнес Уильям. — И ты был орудием Его.

Гаррен взглянул на друга, который лежал в кровати с запавшими как у мертвеца щеками, и подавил мрачную усмешку. Когда Уильям, граф Редингтон, лежал среди павших на поле брани при Пуатье, Господь не пошевелил и пальцем, чтобы помочь ему.

Теперь, взирая в колеблющемся свете свечей на бледное лицо Уильяма, он гадал, не стоило ли и ему отступиться. Возможно, смерть была бы милосерднее подобного существования.

Нет. Пока есть силы, он будет бороться против Господа за его жизнь.

— Ты единственный меня не оставил, — молвил Уильям. — Все остальные ушли, бросив меня умирать.

Точнее, ушли искать выживших французов, чтобы ради выкупа увести их в плен.

Но Уильям не умер, хотя случались дни, когда было сложно понять, жив ли граф или уже отошел. Пока армия победителей волочилась через Францию к побережью, чтобы сесть на корабли и отплыть на родину, Уильям пребывал в некоем подобии земного чистилища, а Гаррен как мог поддерживал в нем жизнь, вливая в него воду и проталкивая между его зубов кашу и перетертое мясо.

— Я не бросил тебя из обычного упрямства.

— Не преуменьшай свое деяние. — Он говорил прерывисто, с трудом втягивая между словами воздух. — Ты нес меня. На себе.

— Со всеми доспехами в придачу. — Гаррен улыбнулся, не разжимая губ, и шутливо тронул кулаком его плечо. — Не забывай об этом.

Сохранности доспехов семья Редингтона обрадовалось больше, чем возвращению их владельца. В то время, как остальные английские рыцари тащили на себе награбленные трофеи, Гаррен нес Уильяма и вернулся из французской кампании, которая сулила несметные богатства, таким же нищим, каким был.

Пока Уильям набирался сил, Гаррен понимал: оно того стоило. Но спустя несколько недель тот начал страдать от приступов рвоты, которые то затихали, то терзали его часами напролет, и ныне лежал на занавешенном красным бархатом смертном одре. Окно его спальни выходило на пахотные поля. Никогда больше Уильям не ступит на их влажную, плодородную землю. Его желудок и кишечник пришли в такое плачевное состояние, что слуги не успевали менять постельное белье, но, отдавая графу последнюю дань уважения, не бросали попыток содержать его в чистоте.

Что ж, по крайней мере он умрет в своей постели.

— Я хочу… попросить… еще об одном. — Ледяные пальцы умирающего вцепились в него с неожиданной силой.

«Я спас тебе жизнь. Что еще я могу сделать?» — подумал Гаррен. Впрочем, разве подобная жизнь такой уж бесценный дар, если в свои тридцать с небольшим Уильям оказался прикован к постели?

— Соверши за меня паломничество.

Паломничество… Своеобразная взятка, которую Бог никогда не принимал и не примет в расчет. Путешествие к усыпальнице, где лежат женские кости и перья ангела.

— Уильям, вряд ли тебя исцелит Блаженная Ларина, если этого до сих пор не сделал Господь.

— Я тебе заплачу.

Гаррен отодвинулся. Ради Уильяма он был готов поступиться всем. Но не гордостью.

— Попроси кого-нибудь другого. Дураков в округе хватает.

Лицо Уильяма исказила боль. Он ухватился за живот, пытаясь справиться с очередным приступом рвоты.

— Другим… я не доверяю.

Гаррен отделался невнятным бормотанием, которое не означало ни «да», ни «нет», и бережно взял его иссохшую кисть в свои большие ладони. Как же все изменилось с тех пор, как Уильям взял его — семнадцатилетнего, никому не нужного сироту — в оруженосцы. Этому человеку он был обязан всем.

Держась за него, Уильям подтянулся и придал телу полусидячее положение. Он был всего пятью годами старше Гаррена, а выглядел немощным стариком. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что кроме них в комнате никого нет, Уильям вытащил из-под подушки сложенный лист пергамента размером с ладонь. Письмо было прошито тонким шнуром, концы которого скрепляла красная восковая печать с гербом Редингтонов.

— Вот. Отдай священнику. В усыпальнице.

Гаррен забрал послание из его трясущихся рук. Как он сумел удержать перо, чтобы написать его?

Голос Уильяма тоже дрожал.

— Печать должна остаться цела.

Гаррен мысленно усмехнулся. Он всегда был никудышным чтецом, даже в свою бытность в монастыре.

Уильям стиснул его руку, требуя внимания — и ответа.

— Прошу тебя. Мне больше некого попросить.

И Гаррен, всмотревшись в глаза друга — друга, с которым они столько пережили вместе, — понял, что пока Уильям дышит, он согласится выполнить любую его просьбу.

Он кивнул и откашлялся.

— Хорошо. Но твоих денег я не возьму. — Это путешествие должно быть подарком.

Не соглашаясь, Уильям повел головой, оставляя на подушке клочья светлых волос. Слабая улыбка тронула его посиневшие губы.

— Возьми. Купишь мне свинцовое перо.

Памятный знак паломника. Доказательство совершенного путешествия. Кичливая метка истинно верующего. Гаррен сжал его пальцы.

— Я принесу кое-что получше. Если ты не можешь сам прийти ко святыне, значит, я принесу святыню к тебе. Я добуду настоящее перо. — Осквернение святыни ради утешения умирающего почему-то не казалось ему святотатством. Реликвия это вещь. Видимая, осязаемая, реальная — в отличие от эфемерных и лживых обещаний Церкви.

Уильям — и без того бледный — побелел как полотно.

— Это кощунство…

По спине Гаррена пополз холодок. «Господь накажет меня», — подумал он по старой привычке и чуть не расхохотался. Никакое наказание не сравнится с тем, как Господь обошелся с ним в прошлом.

— Не волнуйся. Я заберу всего одно перышко, самое маленькое. Никто и не заметит.

Уильям устало смежил веки, проваливаясь в предсмертное забытье, которым ныне была его жизнь.

Дверь без стука отворилась, и Гаррен с отвращением услышал бодрый голос Ричарда, младшего брата графа. Ричард уж точно не согласился бы стать ради него пилигримом — ни за деньги, ни, тем более, из братской привязанности.

— Он еще дышит?

— Тебе, похоже, не терпится услышать, что нет.

— Разве ты не согласен, что подобное существование сложно назвать жизнью?

Гаррен был согласен, но по иным причинам.

— Возможно. Но покуда он дышит, граф Редингтон он, а не ты. — Впрочем, Ричарду нужно всего лишь подождать. Еще немного — и он унаследует титул.

— Что это? — Словно имея на то право, Ричард потянулся к сложенному листу пергамента.

Гаррен спрятал письмо за пазуху.

— Видимо, обращение к святой. — Теперь, когда он дал согласие, предстоящее путешествие страшило его, но не тяготами дороги, а необходимостью идти в компании набожных пилигримов, которые свято верили в то, что невидимый Господь откликнется на их молитвы, если заплатить установленную Им цену. Гаррен знал, что все это бесполезно. — Он попросил меня совершить паломничество к усыпальнице Блаженной Ларины и помолиться о его выздоровлении.

— Когда вернешься, помолишься еще раз — за его душу, — хмыкнул Ричард.

«Когда я вернусь», — подумал Гаррен, — «я буду молиться о своей душе».

***

В келью с едва заметным поклоном проскользнула юная девушка, своим появлением отвлекая мать Юлиану, которая стояла на коленях перед распятием, от созерцания облупившейся краски на левой руке Христа.

Хрустнув коленями, настоятельница поднялась на ноги и разместилась в кресле, гадая, чем она обязана этому визиту. Доминике, этому тощему подкидышу, следовало быть более благодарной за то, что в монастыре ее приняли, вырастили и обеспечили полезной работой, разрешив стирать для сестер и убирать кельи.

После нашествия Черной смерти деревни опустели. Поток пожертвований монастырю почти иссяк. Конечно, лорд Ричард мог бы облегчить их положение, но…

Девушка, прерывая ее думы, без разрешения заговорила:

— Матушка Юлиана, разрешите мне сопровождать сестру Марию к усыпальнице Блаженной Ларины.

Настоятельница подумала, что ослышалась — настолько возмутительным образом была высказана эта просьба. Никаких «пожалуйста», никаких «умоляю». Только настойчивость во взгляде пронзительных синих глаз, и ничего больше.

— Что ты сказала, Доминика?

— Я хочу совершить паломничество, а по возвращении стать послушницей.

— Ты хочешь вступить в орден? — Она позволила девчонке жить и расти в месте, для нее не предназначенном, и вот чем обернулась ее доброта. Надо было отдать подкидыша жене угольщика, покуда была такая возможность. — Но у тебя нет приданого.

— Оно и не нужно, — назидательно ответила та. — Достаточно искренней веры.

Настоятельница промолчала, считая ниже своего достоинства доказывать этой сироте, что голой верой сыт не будешь. Чтобы одеть и прокормить двадцать женщин, требуется нечто более основательное.

— Ты не можешь принять постриг.

— Почему? — Девушка вздернула подбородок. Ужели она вообразила себя вправе оспаривать ее мнение? — У меня получается копировать манускрипты ничуть не хуже, чем у сестры Марии.

Напомнив себе, что Господь учил терпению, настоятельница попыталась смягчить тон.

— Доминика, почему ты решила, что это твое призвание?

Синие глаза девушки вспыхнули с одержимостью святой… или сумасшедшей.

— Господь сам сказал мне об этом.

— Господь не разговаривает с брошенными подкидышами. — Настоятельница набожно сцепила пальцы — так сильно, что они побелели. Она сама во всем виновата. Она сама позволила девчонке сидеть с ними за одним столом и внимать священным текстам, и вот результат — теперь она вообразила, будто понимает Божью волю. — Он обращается только к тем, кто служит Ему во храме, и лично мне Господь ничего не говорил о том, что ты должна вступить в орден.

— Матушка, но вы же знаете, я создана для того, чтобы нести слово Его. — Она подошла поближе и понизила голос. — Я хочу перевести Священное Писание на обычный язык, чтобы простые люди лучше его понимали.

Настоятельница прижала пальцы к губам. Ересь. Под ее крышей завелась еретичка. Если Редингтоны узнают, не видать ей больше от них ни фартинга. Впору пожалеть о том, что она позволила девчонке выучиться читать и писать.

— Я точно знаю, мое место здесь, — продолжала тем временем девушка. — И вы тоже убедитесь в этом, когда я доберусь до усыпальницы, и Господь даст мне знак. — Лицо Доминики вспыхнуло столь истовой верой, какую настоятельница много лет не наблюдала в других и не испытывала сама. — Сестра Мария будет моей свидетельницей.

Сестра Мария всегда ее баловала.

— Но за чей счет ты собралась путешествовать? Кто купит тебе дорожную одежду и оплатит пропитание? Кто будет выполнять твои обязанности во время твоего отсутствия, в конце-то концов?

— Эту ношу согласились взять на себя сестры Катерина, Барбара и Маргарита, а сестра Мария обещала оплатить мое пропитание из своего приданого, — дерзко ответила та. — Я много не съем.

— Приданое сестры Марии принадлежит монастырю. — Настоятельница прижала кончики пальцев к пульсирующим вискам. Вот что бывает, если позволять монахиням заводить любимчиков.

— Прошу вас, матушка Юлиана. — Наконец-то додумавшись смиренно встать на колени, девушка потянула настоятельницу за край черного одеяния. Пальцы ее были выпачканы чернилами, а ногти обкусаны так сильно, что земле в огороде было совершенно не за что уцепиться. — Мне очень, очень нужно пойти.

Настоятельница, совершенно ошарашенная, вновь заглянула в ее глаза. В них горела вера. А может быть страх.

Внезапно она поняла, чем все может окончиться. Познав жизнь за пределами монастырских стен, Доминика не вернется. С ее-то внешностью, которой позавидовала бы любая девица из числа мирян, она ляжет с первым же мужчиной, который задумает ее обольстить. Ну, а с ребенком в животе ни о каком постриге не может идти и речи.

Мать Юлиана вздохнула. Впрочем, кто знает, как оно обернется. Эти горящие истовым огнем синие глаза горазды отпугнуть любых ухажеров. На все божья воля. Лучше отпустить ее. Пусть унесет свои опасные идеи подальше от ушей господ и аббата. Правда, в ее отсутствие монахиням придется заниматься стиркой и огородом самим, ибо нанять работницу из деревни им было не на что.

— Хорошо. Будь по-твоему. Но чтобы больше я не слышала от тебя ересь. Если во время путешествия с тобою случится хоть малейшая неприятность, можешь не рассчитывать сюда возвращаться, а тем более принимать постриг.

Доминика сложила ладони и возвела очи к небесам.

— Спасибо тебе, Отец Небесный. — И она, не дожидаясь разрешения, резво выбежала из кельи.

Настоятельница вздохнула. Ее саму и единым словом не поблагодарили. Только Господа. Что ж, пусть отныне Он о ней и заботится.

***

Доминика задыхалась от радости. Не чуя под собой ног, она птицей летела по коридору. В груди разлилось теплое чувство уверенности. Господь всегда отвечал на ее молитвы, пусть иногда ему и приходилось немного помочь.

Она нашла сестру Марию на залитом солнцем монастырском дворе, где монахиня учила Иннокентия, пса Доминики, команде «сидеть». Точнее, пыталась. Лохматый черный пес, как и его хозяйка, был никому не нужным, случайно прибившимся к монастырю существом, бесприютным и непослушным.

— Она разрешила, разрешила! — Доминика закружила сестру по двору и не отпускала, пока они обе не запутались в подоле ее длинного черного одеяния. Пес возбужденно залаял. — Мне тоже можно пойти!

— Тише, тише, — попыталась сестра угомонить и Доминику, и пса, который, заливаясь лаем, вертелся в погоне за своим коротким хвостом. Этому трюку его научила Доминика.

— Хороший мальчик. — Доминика почесала его за ухом. Второе ухо у собаки отсутствовало. — Не волнуйся, сестра. — Девушка крепко обняла ее. — Господь сказал мне, что все будет хорошо.

Сестра с опаской огляделась по сторонам.

— Только не вздумай говорить матушке Юлиане о том, что ты слышишь Его голос.

Доминика пожала плечами. Мать Юлиана уже это знает, но сообщать об этом сестре необязательно.

— В Писании сказано: «Стучите, и отворят вам», — сказала она на латыни.

— Если она услышит, как ты болтаешь на латыни, то может и передумать.

— Но зачем затыкать уши, когда Господь говорит с нами?

— Затем, чтобы не вкладывать в Его уста свои собственные слова.

Доминика вздохнула. Господь одарил ее ушами, глазами и разумом. Наверняка он не против, чтобы она использовала их по назначению.

— Неважно. Главное, что она разрешила, а когда мы вернемся, я стану послушницей.

Присев, сестра взяла Доминику за руки. Доминика любила прикосновение этих рук — мягких, ибо им не приходилось стирать или возиться в земле, с жилистыми, привыкшими держать перо, пальцами. В детстве Доминика ужасно завидовала мозоли на среднем пальце сестры, этому отличительному знаку переписчиков, и мечтала скорее обзавестись такой же.

— Только помни, дитя, Господь не всегда отвечает на наши молитвы так, как мы ожидаем.

— Да разве Он может ответить иначе? Здесь вся моя жизнь. — Доминика любила ее размеренность и предсказуемость; тишину часовни, где Бог тихим голосом говорил с нею; яркость красных, синих и золотых красок, которыми она расцвечивала Его слова. Она хотела остаться здесь навсегда, стать настоящей монахиней, как сестра Мария. — Я читаю не хуже сестры Маргариты, а пишу лучше всех, кроме тебя.

Сестра вздохнула.