Читаем Детство онлайн бесплатно
Дорогой друг, задумывался ли ты когда-нибудь, почему признанные, маститые писатели так часто возвращаются в своих книгах к событиям далекого детства? Потому, вероятно, что они видят в них нечто особое, знаменательное, что полезно и интересно было бы знать и детям будущих поколений.
О своем детстве рассказала и широкоизвестная словацкая писательница Маргита Фигули. Тебе, несомненно, тоже будет полезно и интересно узнать о том трудном пути, который прошли ее сверстники, прежде чем обрели право жить в сегодняшней свободной социалистической Словакии.
…Первая мировая война жестоко вторглась в жизнь глухой оравской деревни, затерянной в горах северной Словакии. Война оборвала детство, лишила детей отцов, ворвалась в их игры и сны, взвалила на их плечи заботы и тяготы, непосильные даже для взрослых. В эту страшную пору по-разному складываются судьбы людей: на долю одних выпадают только страдания, другие же богатеют и обирают ближних. Мир лжи и стяжательства, с одной стороны, нищеты и тяжкого труда ради куска хлеба, с другой. Выстоять в этой борьбе — подлинный подвиг, и им возвеличен благородный образ матери маленькой Маргиты, который, по существу, и является главным в этой книге памяти. Образ матери воспринимается почти как символ веками задавленного чужеземным гнетом народа, в котором, несмотря на все страдания, неистребимо жили стойкость духа и воля к победе.
Но эта книга не только о тяжких днях военного детства. Даже в эту лихую годину дети умудрялись отыскивать радости — в незатейливых играх, сказках, в бесконечном очаровании оравской природы, с ее крутыми лесистыми взгорьями, оживленным птичьим гомоном, с ее цветущими лугами и прозрачными горными речками. Для маленькой Маргиты самой большой радостью были сказки. Она слышала их от матери, бабушки, от добрых людей, и они глубоко запали в ее чуткую, впечатлительную душу. Сказки о воле и силе, о мудрости и смелости неизвестных, далеких предков. Девочка на свой лад пересказывала их любимым камням на берегу ручья, а став писательницей, повторяла в своих книгах, воплощая в литературных образах мечту народа о прекрасном, добром и справедливом мире. И смысл своего призвания она видела в том, чтобы звать народ к великой цели, которая по плечу разве что сказочным героям: Валилесу, человеку-великану, одолевшему злого и хитрого властелина, батраку в постолах и холщовой рубахе, прошедшему сквозь громы и молнии до края земли и обратно, и многим-многим другим героям, о которых ты прочтешь в этой книге. Цель эта — справедливый мир, в котором зло наказуется, а добро торжествует. Этим миром стала обновленная родина писательницы — сегодняшняя Словакия.
Потребовались долгие годы борьбы крестьян, рабочих, деятелей национально-освободительного движения, вдохновленных идеями великого словацкого просветителя Людовита Штура, прежде чем словаки завоевали право считаться свободным народом, говорить на родном языке, иметь свою письменность, литературу. Случилось это только после первой мировой войны и падения Австро-Венгерской империи, чьей бесправной и нищей окраиной была Словакия. Отголоски этих событий ты найдешь в последних главах книги, рассказывающих о возвращении отца Маргиты и его товарищей из России и о том глубоком воздействии, которое оказали на словацких тружеников великие идеи Октябрьской революции. Они пали на благодатную почву: в словацком народе издавна жило теплое, дружеское расположение к России, к русским людям.
В книге ты прочтешь о пленном русском солдате Федоре, образ которого навсегда остался в благодарной памяти семьи Фигули.
«Любовь к Советскому Союзу привили мне мои родители с детства, — вспоминает М. Фигули в одном из писем. — Любовь к русской и советской литературе родилась в моем сердце еще в юности, когда я читала произведения великих русских и советских писателей, которыми не перестаю восхищаться, ибо высшая ценность для них — человек, во имя его они ищут правды и справедливости…»
Образованная в 1918 году Чехословацкая республика не принесла словацкому народу желанной свободы: гнет венгерских помещиков сменился гнетом чешской и растущей словацкой буржуазии, а позднее фашистским террором «самостоятельного» Словацкого государства (1939–1944). Начало подлинного возрождения страны положило Словацкое национальное восстание 1944 года, когда народ поднялся против германского фашизма. И родители Фигули, оставаясь во время восстания в родной деревне Вишний Кубин, творили чудеса, спасая от преследований и голода словацких и советских партизан.
В том же письме М. Фигули пишет: «В дни Словацкого национального восстания я близко узнала и советских партизан, так как они тайно сходились и прятались в доме моих родителей, в том самом доме, где происходят события, о которых рассказывается в «Детстве». Может быть, дети, внуки этих партизан будут читать мою книгу и снова задумаются над тем, как важно исключить из жизни смертоносные войны. И как важно устранить дурные черты в людях, чтобы человечество на всем земном шаре наконец могло мирно жить, работать и радоваться».
Судьба страны, как в фокусе, отразилась в судьбе Маргиты Фигули. Простая деревенская девочка, лишенная возможности учиться в школе на родном языке, становится с годами крупной писательницей, занявшей видное место в новой словацкой литературе. В ее книгах звучит речь, которую в детстве слышала она от матери, речь образная, яркая, что звучала в окрестных деревнях, на ярмарках, в хижинах лесорубов.
В семье Фигули жило поверье о белой гусыньке, которое передавалось из рода в род. Когда-то в давние времена отлетела из родной деревни в далекие края большая стая гусей. Их всех перебил волшебный стрелок, а одна гусынька с подбитым крылом обратилась в прекрасную девицу с необыкновенно белым лицом. Взял ее стрелок себе в жены, но не принесла она ему счастья. Денно и нощно горевала по родной деревне и чуть было дворец не затопила слезами. Одарил ее стрелец гривастым конем и отпустил вместе с народившейся дочкой туда, откуда она пришла. А эта девочка была якобы прапрапрабабушкой нашей маленькой Маргиты.
Эта сказка — символ связи всей жизни и творчества писательницы с родной Оравой. Почти все ее книги о простых людях этого края, этой каменистой, политой потом земли, где всегда селилась нужда и страдание. Она знает этих людей, она сама — одна из них. Целой вереницей образов — преимущественно женских — она воссоздала на страницах своих повестей и рассказов мир, в котором прошло ее детство и юность. И со страниц последнего романа М. Фигули «Вихрь в нас» (1974) встает образ родной Оравы, но уже преображенной социализмом. Новые героини Фигули — дочери многострадальных крестьянок — обретают смысл жизни в свободном труде на одной из оравских фабрик, где отношения между людьми исполнены искренности и любви. В произведениях Фигули всегда утверждается нравственная чистота, душевное благородство, несовместимые с корыстью, цинизмом и грубой силой, и в этом утверждении истинная народность ее творчества.
По-разному оценивались произведения писательницы: власти преследовали ее, увольняли со службы, простые люди читали ее книги с благодарностью; в годы войны незнакомые читатели писали ей из оккупированной фашистами Чехии, что ее книга «Тройка гнедых» помогает им верить и жить.
Лучшие книги М. Фигули, признанные классическими, печатаются в изданиях «Библиотеки имени Гвездослава». В этой чести заключен особый смысл: она родилась в деревенском доме, в котором за шестьдесят лет до этого родился великий словацкий поэт Павол Оршаг Гвездослав, и училась в школе, из окна которой часто видела поэта за работой. И возможно, высокий духовный подвиг славного лирика, поднявшего свой поэтический голос в защиту угнетенного и бесправного словацкого люда, был воспринят Маргитой Фигули как завет, как великий пример.
Хочется верить, что тебе надолго запомнится эта книга о детстве маленькой девочки с пытливым умом и добрым сердцем, книга, которую словацкие школьники любят и знают так же, как ты, например, «Детство Никиты» или «Детство Темы». И если тебе в будущем доведется прочесть еще какую-нибудь книгу М. Фигули, ты всегда мыслями вернешься к рассказу о ее детстве, как вернулась к нему умудренная жизнью и литературным опытом писательница.
Я была тогда еще маленькая. Неполных пять лет жила на свете, открывая для себя окружающий мир. Да и память у меня была не такой, как у взрослых. От детской поры сохранила всего только крохи…
Но одно помню точно: волосы у меня были черные, на концах вились буравчиками, а на макушке лоснились — как вороново крыло, говорили наши. Из-за этих-то густочерных кудрей и прозвали меня дети Кудлаткой. А когда в игре хотели меня почему-то позлить, кричали: «Цыгане тебя потеряли, уронили с телеги!»
Только это была неправда.
Мой отец был крестьянином — наши узкие полоски тянулись у подножия горы вперемежку с такими же соседними полосами. Каждый клочок этой каменистой земли был здесь полит по́том, каждый овеян каким-либо преданием.
С нашей полоской на Бре́зовце[1] связывали историю, от которой у нас всегда замирало сердце и перехватывало дыхание.
Расскажу вам ее.
В те времена, когда родился наш дедушка по отцу, в деревни еще захаживали волки. Осенью спускались они к самому селению либо подстерегали людей на лесной опушке. Однажды на Брезовце копали последнюю картошку — дни уже стояли холодные, мглистые. Из ботвы и веток орешника жгли костры. Пламя металось по ветру, проблескивая в неприютном воздухе. На меже в колыбельке спал ребенок, укутанный в овчинный тулуп. А в кустарнике притаился волк. Когда костер догорел — ведь волки боятся огня, — он подкрался к колыбели, схватил младенца и поволок в лес вместе с тулупом. Одна из женщин увидела, стала звать на помощь. Сбежались бабы с мотыгами, кинулись спасать ребенка. У самого леса крепыш вывалился из тулупа, проснулся и закричал. Волк — наутек, только тулупа из пасти не выпустил, а дотащил до своего логова. На другой день собрались самые смелые охотники искать волка по следу, чтобы избавить деревню от страха. След от тулупа привел их к волчьему логову. Охотники притаились в засаде, и была им удача. В лесу грохнули выстрелы, и раненый зверь заметался, истекая кровью. Ему связали ноги, просунули меж ними жердину и принесли добычу в деревню. На время матери стали спокойнее баюкать своих малышей и громче петь колыбельные песни…
Всякий раз, когда мы сеяли, косили или сгребали сено на Брезовце, нам рассказывали, как волк утащил нашего дедушку и как спасли его бабы мотыгами.
— А если бы волк съел нашего дедушку? — спрашивали мы, цепенея от ужаса.
— Если бы волк съел вашего дедушку, — отвечал отец с мужской рассудительностью, — то вымер бы наш род, не было бы ни нас, ни вас, ни тех, кто придет вслед за вами.
И мы радовались, что все хорошо кончилось и мы живем на свете.
Нас было четверо. Три сестры и брат. Старшую звали Бетка, среднюю — Людка, а я была младшая из сестер. Последним ребенком в семье, как говорится, последышем, был Юрко.
Рассказывали, отец сердился на бога: зачем, мол, такому, как он, посылает одних девочек? И наконец родился мальчик. Тогда и мама стала счастливой, и ее жизнь наполнилась радостью.
Но всей семье приходилось тяжко трудиться, даже нам, детям, уже с малолетства, и это омрачало нашу жизнь. Над нами висел еще долг за неудачную поездку за океан. А вернулись — долг стал еще больше: ведь надо было думать о крыше над головой. Отец купил по случаю просторное строение — заброшенную корчму, — и мы в ней поселились. Дому было, должно быть, лет сто, и как почти во всех окрестных домах, в непогоду в нем сырели понизу бревна и разрасталась серо-зеленая плесень. И как все дети в округе, мы часто просыпались от странного запаха стен, а утром вставали невыспавшиеся, со сморщенными, как у стариков, лицами.
Но грустно у нас не бывало. Мама улыбкой умела прогнать с наших лиц любую набежавшую тучку, словно волшебной палочкой прояснить наши глаза, заставить нас щебетать, как шумливых птенчиков. День-деньской мы вертелись возле нее, наперегонки старались помочь ей.
Хорошо помню самые радостные дни нашего детства — это когда перед большими праздниками у нас пекли пироги. Их аромат проникал из кухни в горницу и распространялся по всему дому. Он даже пробирался к нам в души и веселил наши мысли. Мы тогда мололи мак — мама выращивала его на грядке за домом. Толкли орехи, которыми каждую осень набивали сумки. Готовили из повидла начинку — в конце лета мама всегда варила его в чугунке на дворе. Из остатков теста она пекла нам, девочкам, по кукле, а Юрко — лошадку.
В такие дни соседи часто наведывались друг к другу. Приходили в гости и к нам — поглядеть, похвалить пироги. Пробуют, причмокивают, жуют, улыбаются. Лица их так и блестят от печного жара. Они кажутся мне похожими на мою куклу, только выпеченную огромной, в человеческий рост. И языки свои они точно салом смазывали — все, бывало, болтают, смеются. А забежит кто из нас ненароком в кухню, сразу умолкают на полуслове.
И вот однажды мы заметили, что мама печет пироги, а из глаз у нее текут слезы.
В тот день творилось что-то небывалое.
Женщины оделись в темное. Не отрывая глаз от земли, скрестив руки под грудью, они еле двигались, как после тяжкой болезни. И пальцами утирали набегавшие слезы. А одна — я видела — грызла кончик платка, завязанного под подбородком.
Только мы, дети, сперва не понимали, что происходит. Аромат пирогов дразнил наше обоняние так же, как, бывало, и прежде — на пасху или рождество, — и так же проникал во все уголки нашего дома. Мы заглядывали взрослым в глаза, пытаясь угадать, отчего же они так печальны?
И что было совсем удивительным — плакали не только женщины, кое у кого из мужчин тоже навертывались слезы.
Шел 1914 год.
Поговаривали, что где-то застрелили какого-то человека и что из-за него одного должна начаться война[2]. Взрослые повсюду толковали об этом, а мы, дети, ничего понять не могли. Слышали только, как ругались мужчины, видели, как в своем неожиданном горе безропотно отдаются воле божьей женщины. Но ни плач, ни молитвы не могли отвести эту беду. По дорогам загрохотали телеги с призывниками. Из деревень уходили на войну мужики.
