Читаем Детские клятвы онлайн бесплатно

Рен.

1864.

      Когда невольного странника, уже в зрелом возрасте, спрашивали, почему в двенадцать лет он ушел из дома, он отшучивался, будто в этом решении не было ничего особенного, хотя во многом оно определило всю его дальнейшую жизнь. В юности он еще рассказывал о происшествии, которое предшествовало столь резкому поступку, но со временем избавился от этой привычки, потому как не находил понимания и, что страшнее, с каждым разом всё больше и больше осознавал собственное безразличие ко всему, что осталось позади.

      Так или иначе, тринадцатого июня около двух часов ночи мальчик обнаружил себя лежащим посреди леса и не имеющим ни малейшего понятия о причинах своего нахождения здесь. В воспоминаниях осталась зияющая дыра между тем, как он лег спать, и настоящим временем, и он сам ни секунды не сомневался, что ему и не нужно знать о произошедшем за последние часы, что лучше будет для всех и для него, никогда больше не возвращаться ни в этот день, ни домой, ни в Нирн вообще.

      Несчастный открыл глаза и вдруг ощутил, что завершилась огромная и страшная веха, минула эпоха, и ничего от нее не осталось, ни руин, ни памяти. Он думал о том, что, пожалуй, уже не сможет подняться и останется лежать здесь в холодной и влажной от дождя земле. Все что он видел перед собой –сумрачное небо и такое же будущее, переломанные ветки – очевидно, свидетельницы его падения. С трудом приподняв голову, он смог рассмотреть изорванную царапинами кожу на руках и еще раз ощутить, что тело потеряло силу движения и страшная боль останется с ним до скорого смертного часа.

Ребенок слишком хорошо понимал, к чему все идёт. Тучи уже заняли добрую половину неба, и дорожная пыль темнела под натиском крупных капель. Морось обратилась дождем, дождь – ливнем, тот- грозой, а та разразилась ненастьем, измаравшим грязью пороги даже самых порядочных людей. Свет луны оставил ночь, отдав ее власти непогоды, все смолкло и сжалось от белых вспышек, поминутно прошивавших нитями черную вату небес. Тропинки размыло, и в ямах, обрамленное мокрой рыжей глиной, плескалось свинцовое небо.

      Волосы и одежда стали липнуть к худому телу. Страх оставил обреченного, лишь глухое разочарования от несправедливости небес все еще неприятно трогали душу.

Скиталец понял, что уже не сможет подняться.

Он лежал в мокрой грязи и спрашивал себя, отчего его короткая жизнь должна оборваться вот так, жалко и печально, без единого подвига, без единого, как ему казалось, достойного поступка. Отчего ему отмерено так ничтожно мало в то время как иные счастливы избавиться от земной юдоли. Мальчик зажмурился, представив, как его тело никогда не найдут, как он останется омытыми дождем костями в лесной чаще, забытыми белеющими осколками, потерявшими человеческий облик, бесформенной и отвратительной грудой плоти, и такое отчаяние охватило его тогда, что он едва не задохнулся им.

Внезапный грохот! Совсем не тот, что издают тяжелые телеги с их мерным, тягучим движением и уставшей старой кобылой. Россыпь звонкой дроби, легконогие скакуны.

      Карета! А значит дорога сосем близко.

Под сомкнутыми веками крутились колеса, чаруя таинственной магией монотонного движения, прерываемой изредка кочкой или камнем, и сверкали золотом и белыми бликами на черном лаке дверцы, и счастливые люди сидели в тепле и покое, и, может, жаловались на долгую дорогу…

Потерявшийся ребенок все бы отдал, чтобы быть на их месте.

      Так ладно и правильно: дорога, до которой не добраться, стук колес, лёгкая качка, открытое окно, далёкие тучи и одиночество.

      Конечно, он бы не успел, экипаж бы не остановился, и бродяжка не посмел бы ждать благосклонности небес, но удаляющийся стук копыт причинял такую боль, будто он лежал перед ними и тяжелые удары приходились прямо в грудь.

      Грохот утих, карета уехала, и в наивной вере несчастный ребенок не мог не заплакать в грязи, он желал найти себе цель и идти к ней, чтобы не помышлять больше о добровольном поражении, но всюду высился черный лес, а силы остались лишь на смирение.

      Холодный зов, страшный, смиренный и молящий, полный сожалений и скорби прервал его страшное одиночество, звал по имени, он манил и приказывал, он – мальчик готов был клясться – дрожал от сдержанных слез.

      Ангел звал его.

– Тебе ведь некуда идти, останься здесь. – спокойно просил он, без лукавства присущего духам и нечисти. – я обращу твой короткий век в безмятежный сон, заберу печали и сомнения. Оглянись, у тебя ничего не осталось.

      Капли остановились, зависли в воздухе, как в смоле замирает глупое насекомое. Из незнакомого мира пропали звуки и вдруг, среди ужаса всеобъемлющей тишины снова звучал голос. Он не хохотал раскатом грома и не был резок, слишком простой, он в тоже время слишком близкий, будто говоривший сидел рядом, и оттого куда более пугающим.

– Не бойся меня, мой друг, есть вещи куда более жуткие.

      -Кто ты?

– Ответ не уменьшит твоих волнений. Мои губы клеймил знак молчания, нового Хранителя ожидает та же участь, но не теперь. Тебя, должно быть волнует, что мне нужно? – Мальчик нервно закивал и с удивлением обнаружил, что боль отступила.

«Это конец» – Подумал он, наконец смог сесть и рассмотреть собеседника.

И вот в блеске капель ему явился Он, прекрасный и далёкий, как та карета, молодой мужчина, почти еще юноша, смотрел печально и тепло из-под длинных золотых ресниц. Светлые ряди падали на расшитый каменьями воротник, прежде, наверное, волосы были собраны в хвост, как полагается знатным, но совсем растрепались.

Ребенок даже обрадовался мысли, что он не один в смертный час, что печальный незнакомец станет свидетелем завершения его земного пути, подумал, нормально ли радоваться такой кампании, и в глаза ему бросилась еще одна деталь – на лице призрака имелись странные знаки: маленький символ в центре лба похожий на перечеркнутую волной восьмёрку, ещё два под глазами, и черная линия проходящих сверху вниз через бледные губы, точно кто-то, призывая к тишине, приложил к ним вымазанный в саже палец.

– Ты так и не скажешь мне свое имя?

–Ренард. – Он, кажется, хотел добавить титул или хотя бы назвать фамилию, но не стал.

– Почти тезка! Я Рен. – После молчания солгал мальчик, позаимствовав имя, и весело пожал ледяную руку. – Жаль, что мы познакомились при таких обстоятельствах, Ренард.

– Ничего, это отнюдь не то знакомство, которого можно избежать. Если сегодня ты не умрёшь, то когда-нибудь будешь желать встречи со мной.

– Так я жив?

– Верно.

– И ты придёшь, если я захочу? – Робко спросил он.

– Приду, вот только дать смогу только совет. Беги с материка, прячься или умри, но ты не должен…проклятье! Прошу тебя, найди того, кто тебя спасет. Мне так жаль. Вот что чувствовал предыдущий и все они до него, глядя друг на друга, глядя на самих себя сквозь бесконечный дождь человеческих лет. Был ли я столь же жалок и столь же прекрасен в неведении своего рока? Я сам не поверил, когда предыдущий я, клянясь, что не врёт, умолял меня все завершить, прежде чем они найдут нас. И ты не поверишь, такова сущность нашего проклятия. Ты не станешь верить на слово, но в этом деле доказательством послужат лишь страдания. И все же, я обязан попытаться спасти тебя. Пойдем со мной. Уснёшь в холодном иле, как все мы уснули, спокоен и глух до людской жестокости и мольбы. Пожалуйста…

– Раз ты здесь, значит не упокоен.

– Ты думаешь я призрак? Понимаю твои надежды, но ты и сам должен понимать, если бы все было так просто, я бы… О, а ты значит везучий!

      «Мне едва минуло двенадцать и вот я умираю посреди леса.» – подумал он и шепотом ответил:

– Хорошенькое везенье…

      Незнакомец рассмеялся и почему-то Рену тоже стало смешно.

– Мы поговорим позже. Кто-то идет спасти тебя, друг, поэтому я и говорю, что тебе везет.

И действительно в эту же секунду из глубины леса прозвучал тяжелый зычный голос:

– Эй! Пошел прочь, – вот же дьявольское отродье! – оставь его! – Из темноты появился огромный мужчина, то ли дровосек, то ли охотник, то ли кто-то ещё. Лица Рен не разглядел, его почти полностью скрывала густая борода и надвинутая на кустистые брови шапка. Очевидно, мужчина не видел Ренарда и лишь предполагал, что мальчик стал жертвой злых духов.

– Вот какова твоя дорога… – С лёгкой усмешкой заметил ангел прежде, чем раствориться в холодном грозовом воздухе.

– Не забудь ответить на мои вопросы, Ренард!

– До встречи.

– Никого там нет. Черт побери, откуда ты только такой взялся!?

      Рен поднял голову, но резко вернулась вся боль, которая прежде стихла в беседе с Ренардом, мальчик бессильно рухнул к ногам дровосека, потеряв возможность двинуть хотя бы пальцем. Он хотел ответить, но голос превратился в сип, и ребенок смог лишь прокашлять что-то невнятное.

– Ещё не хватало, чтобы в моем лесу валялись детские трупы. Хочешь помирать, иди отсюда и делай это в другом месте.

      Рен в ужасе мотнул головой, понимая, что человек уходит, и вцепился окоченелыми тонкими пальцами в сапог, будто тот был высшей ценностью.

– Помоги. – с трудом хрипел он.

– Черт с тобой. – сердито буркнул незнакомец и закинул полуживого ребенка на плечо, будто тот ничего не весил.

Их встретила лачуга, добротная и крепкая, но уже ощутившая прикосновение времени. О ней любовно заботились и явственно чувствовалась женская рука: ни пыли, ни грязных тарелок, ни пятен на белых занавесках, только вышитая скатерть и подвешенные под потолком ряды засушенных трав.

Никогда прежде, даже в собственном доме, Рен не чувствовал себя таким защищенным, деревянные стены казались ему непоколебимой каменной твердыней, способной перенести и вражеский натиск, и черную смерть, а молчаливый лесник – непобедимым стражем пустых комнат, полных забытого кем-то тепла. Однако ни свеже побеленная печь, ни чистая одежда с аккуратными заплатами не скрывали суровой и печальной правды – кроме лесника никого здесь не осталось. В самом его немом и темном лице читалось нездешнее мрачное нечто, заставлявшее несчастного быть здесь.

      Рена эта тайна мало интересовала, по правде, он боялся, что неосторожный вопрос рассердит радушного хозяина, а его самого лишит крова, так что, памятуя о бушевавшей снаружи буре, ребёнок покорно принимал чужую доброту и платил за нее молчанием.

      Лесник начал беседу сам. Прежде он положил топор у двери, снял промокшую одежду и шапку, и растерял тем самым часть своего угрожающего образа. Самый обычный человек с усталым потухшим взглядом и бессильной ухмылкой, которую на лице изображают по привычке притворяться бессердечными, чуть сгорбившись сидел теперь напротив Рена, положив огромные руки на стол, будто в знак того, что бояться нечего.

      Вопрос его оказался чуть более, чем очевидным.

– Как ты, малец, в такую собачью погоду оказался в лесу совсем один?

Рен говорил ещё с трудом, то ли от шока, то ли от того, что побаивался мрачного старика, впрочем немного подождав пока малец успокоится, охотник услышал ответ.

      Мальчик рассказал, что он из деревни в двенадцать домов, и что проснулся посреди леса. Он сам в общем-то больше ничего и не помнил.

– Безответственный щенок. Твоя мать, наверное, все глаза выплакала, а ты шляешься по лесам и болтаешь сам с собой.

– Моя мама умерла год назад…

– А отец? Разве у отцов за детей сердце не болит. Все можно решить словами, как младший ты должен извиниться первым

– Я не могу вернуться к этом человеку… – Произнес неуверенно, потому что не помнил, в чем причина глухой ненависти к отцу. Очевидно, она так же объясняла и пробуждение посреди леса и адскую боль во всем теле.

– Да как ты…!

      Он замахнулся огромной ладонью, Рен даже не попытался закрыть лицо, только обречённо склонил голову, но тут старик заметил темные отметины на тонкой шее, осекся и приволок из погреба банку шишкового варенья, чтобы загладить вину, которой гость и не заметил.

– И куда теперь? – неловко почесав бороду спросил он.

– Мне ведь, дядь, идти некуда. Дай поспать, а утром уж меня тут не будет. – ответа не последовало и Рен продолжил упрашивать – Да, я не стесню, честно! Ну хочешь…– он снял с шеи тесемку с самодельным деревянным амулетом, не имевшим никакой силы – отдам свой талисман?

– Нет уж. Не надо мне твоей платы, оставь себе. Выполни мою просьбу и мы в расчете.

– По рукам! Что делать? – хлопнув ладонью по столу, воскликнул Рен.

– Дочка у меня в столице живёт, я ей денег скопил, а отдать все времени не было…а теперь мне из лесу хода нет. Передай ей кошель и письмо. Адрес напишу.

– Все сделаю в лучшем виде. Но адрес ты мне так скажи, я грамоте не учен, читаю кое-как.

– Придешь в Ареру, а там кто-нибудь подскажет, все равно же не запомнишь.

– В Ареру? Ты, дядь, за что так со мной? Пока дойду – сто раз успею помереть!

– Мне не к спеху. Иди-ка ты спать, утро вечера мудренее. Записку я оставлю на столе и смотри у меня, своруешь – я тебя найду и мало не покажется.

– Кто же за доброту так платит? –Нервно улыбнулся мальчишка, все еще пытающийся осмыслить, сколь огромное расстояние преодолел за ночь.

– Люди разные: кто предательство простит, а кто за хорошее дело проклянет.

– Так почему сам не отдашь, раз не веришь?

– Вот же любопытный сопляк! Сказал не могу, значит есть причины.

– Понял.

– Раз понял, иди спать. Я уйду рано, а ты проснешься как проснешься, все необходимое будет в кухне. На этом все.

Он постелил гостю на печке и натащил кучу одеял – видимо, здесь раньше жили дети, дом хранил еще незримый след их присутствия.

Рену чудилось, что ночь никогда не закончится. Лунный свет совсем не проникал внутрь, его полубожественное серебряное касание не тронуло силуэты вещей и Рен остался среди густого непроглядного мрака, клубившегося по углам. Собственные руки, протянутые к потолку, исчезали в молчании ночи, а мысли, напротив, звучали так отчётливо и громко, что вряд ли отпустили бы ребенка в сон. Так он думал, но на деле успел лишь воскресить в памяти лицо Ренарда, чтобы хорошенько запомнить его и призвать духа в минуту, когда все прочее бессильно, попытался ответить на вопрос, почему все-таки сбежал из дома, но потрясения брали свое и очень скоро Рен свернулся калачиком и покорился усталости.

Ночь окончилась первым разом, когда мальчик проснулся от того, что выспался и светлого чувства покоя. Лёгкий ветер свежим дыханием трогал занавеску, и когда она собиралась складками, солнце белило их и двигало беспокойные тени. Пахло лесом, мокрой от минувшей грозы листвой, влажной землёй и чем-то ещё, неуловимым и тонким, как сама радость. Рен перевернул подушку, точно украдкой, с наслаждением уткнулся носом в прохладную ткань и тут же вскочил с постели, воровато оглядываясь.

      Буря миновала, от нее остался лишь блеск капель на запотевших стеклах и чувство, будто все в мире претерпело неуловимые изменения.

      Охотника нигде не было и Рен решил, что, не желая прощаться, он уже ушел в лес и вернётся теперь не раньше, чем к обеду.

      Времени ждать не было.