Читаем Дети Солнца (СИ) онлайн бесплатно

Хельга, дочь лагмана (1) Акселя Приветливого, любила гулять в лесу. Родные за нее не беспокоились, округа считалась безопасной. Однажды осенью она забралась особенно далеко, заблудилась и вышла на берег незнакомого озера. В черной, как смола, воде плавали льдинки, торчали колки, похожие на кости. Низкий берег зарос белесой травой. На середине озера Хельга заметила избушку на сваях, а вокруг деревянный настил. Бревна от старости светлые, серо-голубые, на коньке крыши вырезанная из дерева лошадиная морда. За озером берег низкий, с редкими карликовыми деревцами, — Хельга решила, что там, должно быть, болота.

Не успела она толком осмотреться, как в глазах потемнело, озеро закачалось, и низкое солнце заплясало то слева, то справа. И страшно стало — до тошноты. Она села на влажную землю, вцепилась пальцами в траву.

Тогда из-за кустов вышли два огромных человека. Один в одежде из шкур, огненно-рыжий, с черным мятым лицом, похожим на горелый пень. Второй, по пояс голый, был вовсе лишен волос, и бледная кожа его блестела, как брюхо леща. Хельга успела заметить, что глаза у обоих одинаковые: круглые и белые. И тут ее вытошнило.

— Девочка, — обрадовался рыжий. — Наконец-то! Пойдем, девочка, с нами.

— Н-нет, я лучше домой.

Хельга попыталась встать, но земля под ней ходила ходуном, как конская спина при галопе.

— Не надо мне перечить. Я на тебя взгляну — вот так — и все, тушка.

Он как-то хитро скосил глаза — и у Хельги скрутило живот.

— Давай помогу, — предложил лысый. Наклонился и поднял ее на руки. — Ты не бойся, мы людей не едим.

— Было дело, но давно, — добавил рыжий. — Тогда все всех ели.

Лысый подхватил Хельгу сильными теплыми руками, прижал к груди и пошел в озеро. Он долго брел в воде по колено, а потом сразу провалился по грудь. Хельга задохнулась от внезапного холода, обхватила руками скользкую шею похитителя, и он ласково зарычал ей в лицо, обдав густым рыбным духом. Дошагал до избушки, поднял, крякнув, над головой и бросил на мостки. Рыжий, шедший за ними, выбрался из воды по лесенке в три ступеньки, погладил, как показалось Хельге, дверь и открыл ее — за веревку, свисающую из отверстия там, где у других дверей обычно крепится ручка.

В избушке было угарно, дымно, одуряюще пахло мокрой шерстью. Сильный запах шел и от хозяев: лысый пах рыбой, а рыжий — зверем.

К своему удивлению, Хельга не чувствовала страха. Почему-то ей казалось, что всё идет как должно.

Рыжий сунул нос в котелок, подвешенный над остывшим очагом, вздохнул — тяжело и гулко. Прошел в угол, к широкому ложу, нырнул под него и извлек крынку, замотанную тряпочкой. Размотал, плеснул в деревянную миску густой зеленоватой дряни и подал Хельге:

— Выпей.

Пахло убойно. Хельга замотала головой, но миску взяла и присела на пол перед очагом. Рыжий уселся рядом:

— Не бойся. Не хлебнешь — не сможешь есть нашу еду.

Она зажмурилась и хлебнула.

Лысый развел огонь и стал его подкармливать — сухим мхом, трухлявыми щепками. Огонь был чудной: Хельге показалось, что над каждым язычком дрожит радужный ореол. Лысый из бледного стал ярко-розовым.

Рыжий заглянул в миску Хельги:

— До дна, до дна! А то куда суп наливать?

«Меня вывернет», — думала она, допивая. Но ей стало легче: голова уже не так кружилась, хотя по-прежнему мутило — то ли от запаха, то ли от пойла.

— Сейчас мы выйдем, а ты переоденешься, — сказал рыжий. — Тряпки нужно просушить. Скофти, найди что-нибудь — замотать тельце.

Лысый извлек из-под сваленных на ложе шкур ярко-зеленое суконное платье. Блеснула золотая отделка. Лысый положил платье перед Хельгой, прямо на мокрый пол, ухмыльнулся и вышел.

— У нас тут бывают… гости, — Рыжий демонстративно облизнулся. — Да ладно тебе, мы не всех убиваем, через одного.

Он хохотнул и хлопнул дверью.

Хельга повесила плащ на сушилку из нескольких притуленных друг к другу палок и стала рассматривать платье. Красивое, ровной материи, ладно сшито, по вороту и подолу отделано золотой нитью: кружки и спирали, работа очень аккуратная. Крой у платья был свободный, село оно хорошо. Жаль, что башмаков не выдали.

От очага тянуло жаром. Хельга пододвинула к нему сапожки, чтобы быстрее высохли. Удивительно, но здесь ей было лучше, чем дома. Как-то все вокруг уютно и правильно…

— Ну и запах у вашего супа, — сказала она хозяевам, когда они, переодевшись на площадке перед домом, вернулись — оба в холщовых портах и босиком.

Дверь они оставили открытой, и дым от очага потянулся к выходу.

— Чем богаты, — ответил рыжий. — О! Уже кипит!

Стола не было; ели, сидя на полу у очага с мисками на коленях. Хельга с аппетитом глотала горячее варево — янтарное, с прозрачными кругами жира.

— Жадная, — сказал лысый. — Это хорошо.

Рыжий, в момент опустошивший свою миску, одобрительно кивнул.

— Муж есть? Или любовник какой? — спросил он. Хельга покачала головой. — А зачем шаталась по лесу? Почему одна?

— Заблудилась… Меня, конечно, уже ищут. Я дочь лагмана.

Рыжий уставился на нее белыми глазами. От его взгляда она терялась: он, казалось, ничего не выражал — при том, что лицо было очень подвижным и выразительным. Губы кривились, ноздри подрагивали и даже брови постоянно шевелились, но глаза смотрели с холодным безразличием, и это было даже обидно.

— Не слышал, — сказал он. — Далеко, должно быть. Лагман — это законник вашего конунга? Большой, должно быть, человек… Я далеко не хожу: пути — дороги здесь свёрнуты в клубок, а вода прожорливая, — он кивнул на дверь. — А ты разве не сюда шла?

И что-то в ней радостно откликнулось: «А как же? Сюда!». Она даже не удивилась словам про «вашего конунга», словно здесь, в лесу, подчинялись иной власти.

— Не слушай его, — сказал лысый. — Слушай лучше меня. Я повелитель этих мест. Конунг… Да, конунг этого леса. И я не делюсь. Ни с кем.

С минуту они с рыжим сверлили друг друга взглядами, растопырив локти и подняв плечи.

А Хельга вдруг очень ясно увидела свою кошку: палевая, с рыжими полосками, старательно вылизывает мех на животе. Кошка сидит на шкуре, а шкура спускается на пол с низкого ложа. Так, постепенно, вспомнилась вся горница.

Где это она? Почему здесь? Что с ней? Словно чары развеялись. Нет, надо выбираться.

— Вам повезло, что вы меня нашли, — сказала она. — Отец многое может для вас сделать. Если вы вне закона или вас преследуют…

— Нам повезло, — согласился рыжий. Только вот обращался он не к Хельге, а к приятелю. — Хотя она могла бы оказаться и повкуснее. Ну, да в темноте важно только то, что на ощупь. И пахнет приятно. И жадная. Повезло.

— Мы точно вне вашего закона, — Лысый посмотрел на Хельгу, и все в ней потеплело от его веселого пристального взгляда. Что бы такое сделать, чтобы он не перестал так смотреть? Чем угодить? — Я научу тебя кое-чему. Ты тогда тоже будешь хозяйкой. Я здесь конунг, ага. Меня все слушают. Как зовут?

— А… Хельга.

— Хорошее имя. Благородное.

Он тронул прядь волос у щеки, коснулся голой кожи над вырезом платья. Лицо его стало хитрым. Запах рыбы оглушал Хельгу, но теперь в нем появилось что-то притягательное. Манящее, сытное до приятного щекотания внизу живота — ощущения нового и занятного. Но страх скоро вернулся, а с ним какое-то новое чувство. Что-то, что ясно было написано на лице рыжего. Отвращение? Гнев? Когда грубые ладони легли на грудь, в Хельге проснулся нутряной слепящий ужас.

— Не смей! — Рыжий, на роже которого отразилось все, что чувствовала Хельга, схватил приятеля за плечо. Лысый со свистом втянул воздух сквозь зубы, отпустил ее и, схватив рыжего за затылок, утолкал в угол комнаты. Хельга слушала, как они шипят друг на друга, пытаясь выдрать руки из взаимного захвата:

— Третьей девки лишимся из-за тебя!

— Конунг! Вечно из тебя это вылезает. Не могу видеть твою рожу.

— Я только повторяю твои слова, брат. Кто кичится неуязвимостью? Амулетом Хеймо?

Рыжий опустил руки.

— Амулет мой, — сказал он. — Поэтому и конунг — я.

Он отошел к двери и привалился к ней с видом недовольным, но не вызывающим. Лысый вернулся к Хельге и заговорил неожиданно мягко.

— Мы женщин не обижаем. У нас жила одна — хорошо жила. Женой. Вела хозяйство, перенимала науку. Наука у нас редкая, нужная, захочешь — и тебе кое-что передадим. Да… Хорошая была женщина, жаль, утонула. Ходила, где не нужно, — и того. Болота у нас. Не туда ступишь — все, нету. — Он увидел, что Хельга взялась за ворот платья, и усмехнулся: — Это не ее одежа. Это…

— Молчи! — приказал рыжий.

— Это… Твое. Ты не переживай. Мы же не разбойники… Жить будем хорошо. Станешь смотреть за домом. Ты справишься. Сейчас ложись и спи. Устала, набоялась да напилась — спи.

Хельга чувствовала, как внутри все замерло — не от страха, от безразличия. Не хотелось ни о чем думать. Хотелось, чтобы к ней еще раз прикоснулись. Всё на свете куда-то делось, кроме странного напряжения в теле, растущего медленно, но неотвратимо. Что это было, колдовство, опьянение? Она понимала, что теряет себя, но испугаться по-настоящему не получалось.

Рыжий снял покрывало с ложа в углу, и Хельга легла, не раздеваясь. Хозяева еще повозились и улеглись на полу, у очага — один захрапел, другой засопел надсадно. Хельга не заметила, как уснула под этот свист. Во сне она бродила по заросшим мхом развалинам отцовского дома. Кое-где поднимались маленькие деревца, у главного опорного столба, вернее, у его полусгнившего остова, лежал нянин платок, истрепанный, грязный. Хельга подняла его — и в нос ударил запах рыбы.

Когда она открыла глаза, очаг уже потух, и по присыпанным золой углям пробегали редкие темно-алые волны. Нежный чистый звук доносился из дымового отверстия, в котором светилось ночное небо. Серия свистов на одной ноте: должно быть, птица. Фоном шел странный шум — как будто деревья шелестели листьями под сильным ветром. Она чуть не уснула снова под этот шум. Уже даже слышала слова, произносимые откуда-то из придонных глубин сна нежным женским голосом: «Любви во мне — как ветра в костре. Ах, слишком много ветра…» И шумели, переговариваясь, ветви летнего леса. А она сидела на вершине дерева, над лиственным морем, и дерево качалось под ней, и ей было весело, и не хотелось слезать, хотя она знала, что там, внизу, ждет мама. Ждет и беспокоится. «Ветер задует пламя… Ветер пламя раздует… — печально говорил голос. — Костер станет пожаром!». Вдруг ясная мысль выбила Хельгу из сна: «Откуда взяться птичьему пению в октябре?»

Она села, с удивлением замечая, каким непослушным стало тело. Не превращается ли она в дерево? Шум листьев усилился. Снова несколько раз свистнула птица. «Это ведь за мной, — подумала Хельга. — За мной пришли. Все хорошо». Она поняла, о чем пела птица. «Выходи, выбирайся. Я выведу».

А ведь надо бежать. Совсем ей заморочили голову, то ли опоили, то ли околдовали. Заманили?

Фигуры спящих темнели у очага: один лежал на боку, другой навзничь. Хельга проковыляла мимо них, стараясь дышать потише.

Плащ высох и пах дымом. Сапоги отыскались у входа, она подхватила их с собой.

Деревянная задвижка на двери занозила пальцы. От холодных сырых досок под ступнями, от студеного ночного воздуха зашелся дух. В черных водах отражался огромный красный полумесяц. Световая дорожка, протянутая по воде до берега, не дрожала. Ветра не было. Откуда же тогда шум?

Птица снова запела — 3громко, настойчиво. Хельга спустилась в ледяную воду, держа над головой свернутый плащ и сапоги. Успела подумать о склизком дне и водорослях, но под ногами оказался песок.

Берег скрывал туман, и Хельга брела в воде — где по пояс, где по грудь, где по плечи, — полагаясь только на странное ощущение: кто-то разговаривал с ней — без голоса, без слов. Она знала, что не поскользнется, не оступится и выйдет куда надо.

Когда она собиралась вылезать, почувствовала, как в спину уперся взгляд. Обернулась. Верхняя часть домика на сваях возвышалась над туманом и казалась черной дырой на светлеющем небе, но Хельга поняла, что дверь открыта, а на мостках стоит человек.

Рванулась, заторопилась — и упала на колени, чудо, что не уронила плащ. Здесь, у берега, было уже совсем мелко. Не отдыхать, некогда дышать — скорее на берег. Выбралась, сунула ноги в сапоги — и не утерпела, снова оглянулась.

Со стороны избушки подул ветер, разорвал туман. Озеро плеснулось на берег, вода лизнула ноги — Хельга отскочила. Она не знала, видна ли колдуну. Для человека она сейчас была бы черным силуэтом на фоне черного леса. Но от колдунов не скроешься даже за деревьями, кустами… За сотней кустов. За холмами, за скалами, на другом краю земли. Дороги здесь свернуты в клубок, и все доступно лесному конунгу…

Лесной конунг? Вождь? Вот этот, на мостках? Ей стало смешно. Сил сразу прибавилось. Медленно, с вызовом она распрямилась и, встряхнув плащ, надела на плечи. Когда снова посмотрела в сторону дома, увидела, что воздух дрожит и плавится, словно в жаркий день. В этом стеклянном дрожании ясно чувствовалась угроза — но не для нее. И от этого зрелища, а вовсе не от колдовского взгляда и колдовского ветра, стало так нестерпимо страшно, что она, закатив глаза, помчалась прочь от озера.

Ей пришли на помощь — кто? Почему?

Хельга бежала на тот самый звук, шум листьев, и на голос птицы. Перепрыгивала через ямины и выступающие корни, заранее зная, когда они попадутся, понимая, как поставить ногу, чтобы не оступиться. Земля сама ложилась под ноги, приноравливалась к сбивчивому бегу. Ни одна ветка не хлестнула по лицу — они не то чтобы раздвигались, просто Хельга всегда знала, как проскочить, ничего не задев.

Она неслась сквозь чащу, пока жжение в груди не превратилось в нестерпимую боль. Тогда остановилась, ухватилась за дерево и согнулась пополам, пытаясь восстановить дыхание. И обнаружила, что стоит у подножия знакомой песчаной гряды, смотрит на знакомую низину, заросшую мелким осинником, а под ногами колея дороги — к дому.

Ее прохватило холодом — а ствол, за который держалась, был почему-то очень теплым, и тепло его ласкало ладонь. Хельга почувствовала, как зудит ранка вокруг занозы, как мокрая, испачканная в песке юбка облепляет ноги. Она снова была живой. Над миром вставало солнце, и все страхи и чудеса ночи сгинули. Только лиственный шум вдруг многократно усилился, прокатился над головой и исчез в осиновой чаще, будто разбился об нее.