Читаем Дети Сиспилы онлайн бесплатно

Дым сигареты был приторным и тошнотворно-горьким, отдающим химикалиями, но он слегка притуплял боль в легких и гортани. От этого Станиславу Игоревичу стало одновременно и смешно, и горько. Глядя на распечатанную им пачку "Мальборо", он прекрасно понимал, что это именно курение убило его.

Хотя Станислав Игоревич был ещё жив, то состояние в котором он пребывал, — неоперабельный рак легких, уже нельзя было назвать жизнью. Пока что боль была ещё вполне терпимой, но, по словам врачей, жить ему оставалось не более полугода и уже через несколько недель боль станет просто непереносимой. Ему даже дали адрес хосписа, где можно было провести последние месяцы жизни более или менее комфортно, но сам он считал самым лучшим выходом из сложившейся ситуации не это, а самую простую эфтаназию.

Но, увы, Станислав Игоревич жил не в Швейцарии, а в России и потому об этом даже нечего и мечтать. Впрочем, он вовсе не собирался кончить свои дни в жутких мучениях. То, что должно разом положить конец его жизни, — новенький газовый револьвер, переделанный им самим под стрельбу боевыми патронами, лежал на журнальном столике. Там же лежало и его завещание, адресованное сыну, великовозрастному балбесу.

Станислав Игоревич Резанов, разведенный, москвич сорока шести лет от роду, русский, православного вероисповедания, считал, что может мало чем мог похвастаться в своей жизни и, уж, тем более, всё, что он мог завещать своему сыну, так это добрые две дюжины рукописей повестей и романов, жалкую однокомнатную квартиру, да, ещё убитый, до нельзя, автомобиль "Фольксваген Гольф". Может быть именно потому он написал в своем завещании: — "Генка, не будь таким идиотом, как твоя мать, найди издателя и всучи ему мои рукописи. Поверь, они вполне стоят того и ты ещё срубишь зелени с моего трупа, только не ссы и будь настойчивее, сынок! Твой папаша, всё-таки, писатель, а не какой-то там хрен с горы. Не забывай об этом никогда и обязательно постарайся с умом воспользоваться моими рукописями."

Пожалуй, история русской словесности ещё не знала ни одного подобного завещания писателя, в котором на шести с половиной страницах, набранных на старом компьютере, страдающем хроническими глюками, распечатанных на ещё более древнем лазерном принтере, картридж которого заправлялся в пятый раз, а потому у бумаги был такой вид, словно её обсидели мухи, слов и выражений ненормативной лексики было куда больше, чем слов составляющих гордость русского языка и это тоже смешило Станислава Игоревича.

Серьёзно в этот душный июньский вечер, он относился только к бутылке отличного французского коньяка "Хеннеси", которую собирался прикончить, прежде чем пустить себе пулю в висок. А может быть выстрелить в рот, чтобы не уродовать своего собственного трупа и не выглядеть на похоронах законченным идиотом. Как именно произвести выстрел, он собирался решить в самый последний момент и даже положил, специально для этого, на журнальный столик пятирублевую монету.

Если выпадет решка, то он выстрелит себе в висок, чтобы лишний раз позлить своей жуткой рожей бывшую жену, которая обязательно явится на его похороны. Ну, а если выпадет орел, то тогда ему уже ничего не останется делать, как отправляться в мир иной с благообразной и умиротворенной физиономией, если таковую, конечно, сумеют соорудить в похоронной конторе за те жалкие гроши, которые у него имелись для оплаты услуг Безенчуков новейшего времени.

В церковь Станислав Игоревич уже сходил и даже поставил самую толстую свечку Николе Угоднику, чтобы тот похлопотал за него перед Господом Богом и попросил святого не судить его строго за проявленную в конце жизни слабость. Уж кто-кто, а Боженька хорошо знал, что он никогда не жаловался на судьбу, не ныл, всегда вкалывал до седьмого пота и никогда не предъявлял к нему никаких претензий за вялотекущую, но уж слишком постоянную непруху. Он всегда твердо верил в одно: — "масть не лошадь, к утру обязательно повезёт", но сегодня, похоже, настал его последний вечер, везением даже и не пахло, а потому он решил не затягивать всю эту катавасию, которую кто-то, явно, сгоряча, назвал жизнью, ещё до наступления утра.

Так же серьёзно, как Станислав Игоревич относился ко всему в жизни, он отнёсся и к своему уходу из неё. Вернувшись из церкви, он первым делом не только тщательно вымылся, побрился и постриг ногти, но и хорошенько очистил кишечник, чтобы не ложиться в гроб полным дерьма. Отличный французский коньяк был не в счёт, как и плитка чёрного английского шоколада. Ни то, ни другое просто не успеет превратиться в мочу и фекальные массы, а стало быть деятелям из похоронной конторы не придется особенно уродоваться с его трупом.

Днём раньше он сделал в своей квартире тщательную уборку, вымыв в ней всё, вплоть до туалета, и аккуратно разложил весь свой скарб. Квартира, кстати, была у него не такой уж убогой. Хотя она и считалась однокомнатной, её площадь составляла тридцать шесть квадратных метров и в ней имелся альков, а в нём своё окно. Там стояла удобная кровать и просторный древний шифоньер с антресолями, удобное убежище для любовников, но Станислав Игоревич уже почти десять лет был разведён и жил в квартире один. Альков был отгорожен от просторного зала тёмно-коричневыми портьерами с золотистым рисунком, пошитыми из плотной ткани. Да, и кухня в его квартире была такая, что в ней можно было сесть за обеденным столом хоть вдесятером.

Если бы в этой квартире сделать приличный евроремонт, то она сразу стала бы предметом вожделения любого нового русского, решившего обзавестись уютным гнездышком для любовных утех с молоденькой секретаршей. Впрочем, по московским понятиям начала восьмидесятых годов, квартира эта, отделанная хозяином натуральным деревом, в основном дубом и берёзой под лак, была почти роскошной. В ней имелось множество искусных поделок из капа и затейливых коряг. На кухне и вовсе все табуреты и большое хозяйское кресло были изготовлены в причудливом стиле а-ля "лесной модерн", а все кухонные приспособления, типа разделочных досок, подставок под сковородки и вешалок для полотенец, имели забавный вид.

Другой отличительной чертой квартиры Станислава Игоревича Резанова было большое количество произведений живописи, купленных хозяином на вернисаже в Измайлово и сувениров, привезённых из Карелии, Прибалтики и Самарканда. Кухня и прихожая были обставлены хотя и не новой, но вполне приличной мебелью. В зале стояла массивная, монументальная стенка из дуба и её дополнял набор мягкой мебели с тёмно-коричневой велюровой обивкой, заботливо укрытой красивыми льняными накидками, что выдавало в хозяине педанта и аккуратиста.

Помимо компьютера и принтера, стоящих на массивном двухтумбовом письменном столе у второго окна, комната с альковом была угловой и потому двусветной, в его квартире, как и почти в любой другой московской, имелся большой телевизор "Сони", видеомагнитофон с набором видеокассет в стенке, а также телевизор и музыкальный центр, стоявшие в алькове. Так что не такой уж убогой и сиротской была квартира, которую он завещал своему единственному и горячо любимому сыну.

Затушив сигарету и взяв бокал с коньяком, он встал и вышел на лоджию. Было половина двенадцатого ночи, небо было безоблачным и в воздухе появился нечто, отдаленно напоминающее ветерок и даже прохладу. Дом, в котором жил Станислав Игоревич, человек, который не смотря на то, что было издано всего четыре его рассказа, да, и то в журналах, упорно считавший себя писателем, стоял на самой окраине Москвы. Окна в зале квартиры выходили на запад и с десятого этажа в светлое время суток с просторной лоджии открывался неплохой вид.

Невдалеке протекала небольшая речушка, за ней лежала широкая луговина, а далее рос кудрявый берёзовый лесок, на поляне которого за истекшие после развода одиннадцать лет было пожарено множество шашлыков и выпито немало водки в светлое время суток, а также отжарено большое число дам, ночью. Воспоминание об этом тронуло губы Станислава Игоревича лёгкой улыбкой. Милые были времена и дамы у него тоже, по большей части, были очень милые, покладистые и заводные.

На минуту его внимание привлекло странное свечение в небе. Кажется, это упал с неба метеор. Довольно большой и яркий, метеор упал совсем рядом, за лесом или прямо в лес. При этом никакого шума и грохота он не услышал, а стало быть это событие было совершенно малозначительным и на него не стоило обращать никакого внимания. Постояв на лоджии несколько минут, он выпил коньяк и, вдруг, почувствовал, что он сделался каким-то совершенно отвратительным на вкус и буквально встал в горле колом. Такое с ним тоже частенько случалось и этому он присвоил соответствующее определение: — "третья не пошла", что практически всегда освобождало его от четвёртой и всех последующих рюмок водки или коньяка.

С этим делом у Станислава Игоревича всегда было очень строго, — если третья не пошла, то он немедленно прекращал питие крепких напитков за дружеским столом, иначе потом, если пил через силу, очень быстро наступали самые суровые последствия, такие, как пугание унитаза и жуткая головная боль. Зато если третья проходила в желудок буравчиком, он мог выпить столько водки, сколько её стояло на столе, вплоть до трёх, а то и всех четырёх бутылок, что так же не было пределом.

Это точно, уж на что-что, а на выпивку Стос, да-да, не Стас, а именно Стос, только так и не иначе его звали все, включая сына, был крепким мужиком и всегда умилял одиноких женщин тем, что никогда не терял головы, не лез в пузырь, а выпив, сразу же становился душой компании, — без конца сыпал анекдотами в тему, пел хорошие громкие песни и даже с чувством читал стихи. Не говоря уже о том, что сопровождал интимное продолжение беседы с дамами бурной и страстной прелюдией, которая предшествовала весьма продолжительным любовным играм, так же именовавшиеся весьма коротко и смачно: — "сухостой".

Сегодня вечером ему, увы, не повезло. Третья не пошла, а давится четвёртой ему не хотелось даже на краю могилы. Поэтому он вошел в комнату, поставил пустой бокал на сервант, убрал с журнального столика коньяк и плитку шоколада, взял пятирублёвик, подбросил его вверх и, поймав на ладонь, прихлопнул второй. Ему выпал орел. Ну, что же, видно, такова была его судьба, сгрызть сегодня свинцовый орешек после трёх бокалов коньяка, не доставившего ему совершенно никакого удовольствия.

Стос достал из платяного шкафа стенки резервную подушку и, сотворив из неё ударом кулака треуголку, нахлобучил себе на голову, после чего спокойно и с достоинством сел в кресло. Даже кончая жизнь самоубийством, он не хотел пачкать своей кровью и мозгами мебель и обои. Взяв в руки револьвер, он взвёл курок, вытер ствол об угол подушки и вложил в рот. Его палец уверенно лёг на спусковой крючок и он уже начал было нажимать на него, как, вдруг, чей-то высокий, красивый голос сказал:

— Стос, прошу тебя, не делать этого. Не стреляй себе в голову, я спасу тебя.

Медленно повернув голову, чтобы с неё не свалилась подушка, и скосив глаз налево, к двери, ведущей в коридор, он никого не увидел. Странно, ведь он специально не стал запирать входную дверь. Посмотрев направо, Стос обалдело захлопал глазами, так как рядом с ним, буквально в метре, прямо в воздухе висело нечто. Описать это существо, было сложно, так как оно представляло из себя что-то вроде большого эллипса с круглой дыркой в середине и было соткано не то из малинового, чуть святящегося дыма, не то из очень тонкой пыльцы. По краю эллипса, имеющего в высоту чуть более полутора метров, неспешно бежали золотые искорки.

Присмотревшись внимательнее и, увидев отражение торца эллипса в стеклянных дверцах стенки, Стос заметил, что он имел в толщину более полуметра. К тому же на вид летающий эллипс выглядел осязаемо плотным и от него веяло приятной прохладой, уютом и каким-то явственным, физически ощущаемым миролюбием. В общем это тёмно-малиновое, почти фиолетовое, нечто не вызвало у него никакого испуга и тем более страха, хотя и являлось каким-то инопланетянином, прилетевшим на Землю. Теперь ему стало понятно, что за метеор он видел совсем недавно.

Круглая дырка в середине эллипса на самом деле таковой не являлась, а была просто его частью, пульсирующим тёмным шаром почти метрового диаметра и то ли головой, что было бы совершенно невероятно, то ли животиком, что гораздо реальнее. От малинового пузатенького эллипсоида, вдобавок ко всему, приятно пахло донником. Чем дольше Стос смотрел на странное существо, тем он, она или оно выглядело ещё более мирным, совершенно безопасным и даже милым и приятным на вид. Вот только непонятно, как это существо говорило, почему появилось в его квартире и, вообще, какого чёрта лезло в чужие дела. Не вынимая ствола револьвера изо рта, он хмуро пробормотал:

— Та, хатись, хы ф дадницу. — Разговаривать с железякой во рту было довольно затруднительно и Стос, на минуту вынув револьвер изо рта, добавил — Послушай, ты, чудо малиновое, вали отсюда, не мешай человеку заниматься своим делом.

Малиновое нечто приблизилось и снова заговорило, от чего золотые искорки побежали быстрее, а тёмный шар в середине принялся ритмично пульсировать в такт словам:

— Стос, прошу тебя, не делай этого. Я вылечу твою болезнь и даже сделаю тебя моложе и сильнее. Я действительно могу сделать это, если ты не станешь стрелять себе в рот из этого страшного пистолета. Поверь мне, дорогой.

Только теперь он понял, что малиновый диск назвал его не Стас и не Стасик, как его звали отец и мать, и даже не Станислав, как величала бывшая супруга, а именно Стос, что делали одни только близкие друзья. Голос, несомненно, был женский и к тому же принадлежал молодой девушке, которая молила его не откидывать копыта раньше времени, что ему совершенно не понравилось. Немедленно направив револьвер на малиновую дуру, вмешивающуюся не в своё дело, он спросил:

— Да, кто ты такая, чёрт тебя побери? И с чего это в твою, твою… — тут Стос задумался, так как не знал куда могло что-либо взбрести этому малиновому эллипсу, но быстро нашел выход и подытожил, — в твою тёмную тыковку взбрело, что тебе дано кого-то вылечить от рака лёгких? То же мне, профессорша хренова, нашлась. Вали отсюда.

Малиновый эллипс повысил голос и ответил:

— Я Лулуаной, Стасик, и мне действительно под силу вылечить тебя. Ведь я арнис с планеты Сиспила.