Читаем Дети Розы онлайн бесплатно

Шато Алекса Мендеса было врезано в белую скалу из осадочных пород, возвышающуюся над прованской деревушкой к юго-востоку от Авиньона. Жители покинули это селение еще в девятнадцатом веке, и почти все домишки, исключая разве что несколько строений вокруг старого рынка, развалились и восстановлению не подлежали. Над башнями шато высился скелетообразный гребень — между изъеденными временем камнями росла ежевика и еще какие-то редкие колючие кусты. Камни для постройки замка в свое время собрали в этих же местах со скудной природой. Суровый угловатый контур замка на фоне ясного неба казался черным силуэтом. Дорога к массивным железным воротам спускалась по склону мимо олив, редких виноградных лоз, дикой спаржи и целого поля лаванды.

Вся эта местность имела кровавую историю. Тобайас Ансел, адвокат Мендеса, благоразумно включил это обстоятельство в перечень причин, по которым, как он полагал, приобретать замок не стоило. В саду среди каменных глыб, напоминавших не до конца извлеченные из земли археологические находки, находился высохший колодец — место нескольких злодеяний, получивших печальную известность. Были они, разумеется, скромнее по масштабам, чем сожжение в Лангедоке всех прокаженных в 1321 году или чем резня евреев в Нарбонне и Каркассоне, однако и рассказы о местных событиях люди передавали из уст в уста с тревогой. Во время чумной эпидемии изгнанные из местной церкви флагелланты[1], собравшись в круг у этого колодца, совершали свои обряды и в неистовстве забили насмерть кожаными бичами нескольких евреев, которых намеревались насильно обратить в христианство. Позже на этом же месте разгоряченная толпа кающихся, по наущению своего предводителя, в ожесточении разорвала на части прибывшего из Авиньона папского посланника, который обратился к ним со словами укоризны.

Но Мендес не придал этим историям значения.

— Вся Европа пропахла кровью, — сказал он.

— Но с точки зрения вложения денег… — начал Тобайас Ансел, прорвав носком ботинка строй гигантских муравьев, выползавших из расселины в каменной стене.

— Полное безрассудство, — согласился Мендес.

— Вот именно. И ты это признаешь.

— Да, признаю, — сказал Мендес. — И что с того?

— А Лялька?

— Ах, милый мой англичанин, — голос Мендеса звучал снисходительно, — взгляни на эти каменистые garrigues[2]. Кого здесь ублажать? По-твоему, я буду меньше привлекать внимание в Сен-Тропезе? Или, может быть, в Англии? Скажем, купив несколько акров леса на юго-западе? Скажи лучше, где твои фламандские предки схоронили свое мастерство огранки алмазов, чтобы ты смог отправиться в Уинчестер и Оксфорд?

Мендес стоял, широко расставив ноги и уперев руки в бока, голубая тенниска прилипла к ключицам и все еще мощным плечам. Лоб переходил в блестящую веснушчатую лысину, образуя овал, над ушами курчавились остатки каштановых волос. Привлекательное лицо Алекса казалось грубоватым, а то и жестким, но стоило ему снять темные очки, как миру открывались неожиданно большие и печальные карие глаза.

Мендес улыбнулся, прекрасно понимая, почему у Ансела непроизвольно чуть-чуть расширились ноздри, когда он упомянул Ляльку. Она всегда смущала Тобайаса. В ее присутствии ему становилось не по себе. При встрече бедняга Тобайас, который не терпел ничьих прикосновений и сам избегал кого-нибудь касаться, — и Ляльке, похоже, это было прекрасно известно, — не знал, как уклониться от объятий, а она прижимала его к белой открытой взгляду груди, и он оказывался в плену ее источающих запах мускуса волос. Ей нравилось его мучить.

— Думаю, она предпочтет остаться на Чейни-уок[3], — сказал Алекс с ноткой грусти. И тут же представил Ляльку на фоне зеленого бархата любимого кресла. «С какой стати ей оттуда уезжать? И сейчас? Красивая смелая женщина, — размышлял Мендес, — его бывшая жена. Она разве только губы чересчур плотно сожмет, когда черные глаза будут читать мелкий шрифт на документе о разделе имущества».

Он помнил, что во время их последнего визита в ее комнате стоял запах свежих лимонов. А Тобайас беспокойно ходил взад-вперед и раздувал ноздри. Мендес знал причину. Ансела тревожило нечто большее, чем аромат сексуальности, источаемый зрелой женщиной. Польша, вот в чем было дело, это пространство, где хозяйничала смерть, — вот что чуял Тобайас. Мертвецы и умирающие повсюду. Хватают воздух в густой грязи шахтных стволов и тоннелей; дрожат в сточных канавах, забитых жидкой глиной; лежат в грудах пепла, засыпанные известью; заполняют товарные вагоны и просто валяются вдоль заборов вместе с кучами тряпья. Эти жуткие картины вызывали у Тобайаса только одно чувство — отвращение.

Он не унаследовал их облика. Все его черты говорили об этом. Волосы, брови и ресницы Тобайаса были до такой степени светлыми, что наводили на мысль о генетическом дефекте пигментации, а глаза — чисто голубыми, как у северянина. Волосы он причесывал гладко, темный — противу моды — костюм подчеркивал бледность кожи. Необыкновенно узкое лицо с удлиненным подбородком придавало ему мимолетное сходство с Фредом Астером[4]. Однако в глазах Тобайаса светилось не так веселье, как злорадство.

— А остальные? Если они захотят сменить обстановку?

Детей у Ляльки не было, но Мендес понял, что Тобайас имел в виду его малоимущую свояченицу Клару и ее мужа Перетца.

— Думаешь, такое возможно? — Алекс отогнал от себя легкое чувство вины, возникшее при мысли о Лялькиной сестре. В его сознании словно отпечатались моментальные снимки юной Клары: вот она хохочет на фоне песчаных дюн у озера; вот обнимает сыновей; воплощение невинной прелести. Затем он остановился на вполне утешительном образе низенькой краснощекой труженицы с дряблой обвисшей грудью и таким же животом, в которую превратилась Клара. Перетц был скотиной. — Я не предполагаю устраивать здесь семейный пансион, — твердо сказал Мендес.

— Но сам ты будешь здесь жить?

— Три-четыре месяца в году.

— Пока я буду в Антверпене?

— Ты мне нужен именно там, — спокойно сказал Мендес.

Тобайас пожал плечами.

— А если я предпочту Лондон?

— Не обижайся, Тобайас. Я понимаю твою тревогу. Конечно же, ты хочешь, чтобы я жил поскромнее. Но беда в том, что я для этого слишком стар. В любом случае человека с фамилией Мендес это не защитит. Уж ты мне поверь. В Англии этого никто не понимает.

— Потому что все обстоит иначе.

— Не будем препираться по этому поводу. Скажи мне лучше, что случилось с четвертой башней? Вон с той. — И он показал на нее.

Тобайас улыбнулся.

— Я как раз собирался тебе о ней рассказать. Где-то в восемнадцатом веке ее уничтожило взрывом — дело рук какого-то типа, увлекавшегося арабским герметизмом[5]. Думаю, он в этот момент проводил опыты по трансмутации, пытаясь получить совершенную материю.

Мендес от души рассмеялся.

— Боишься, я последую его примеру? — сказал он.

— Понятия не имею, что у тебя на уме. Но в любом случае этот дом слишком велик, — заметил Тобайас с раздражением. — Некоторые комнаты выходят окнами на колокольню. Ты с ума сойдешь от гула. И вообще, почему ты хочешь исчезнуть? Тебе еще и пятидесяти нет.

— Поработаю в одиночестве какое-то время, — ответил Мендес. — Поразмышляю. Почитаю кое-что по истории.

— Тогда ты определенно спятишь.

Мендес снова рассмеялся.

— В этой местности, — продолжил Ансел, — есть слово fada. Так называют человека, который хочет видеть то, чего никто другой увидеть не может.

— Думаешь, я ищу Бога?

— Ты старый упрямец, — сказал Ансел. — И даже не понимаешь, что станешь здесь объектом сплетен, причем очень скоро.

— В этой глухомани?

— К тебе слетятся смазливые девицы со всей окрестности, — мрачно предупредил Ансел.

— Неужели? Что ж, это звучит не так уж страшно. В любом случае, ты — мой адвокат, а вовсе не опекун. Так что валяй, покупай это чудовище. Если еще остался кто-нибудь живой, чтобы его продать. Да и что еще мне остается делать? Сложить свои кости у подножья Сент-Виктуар[6] рядом с другими динозаврами? Нет, я еще не готов на кладбище.

Кое-что Алекс предпочитал не объяснять. Тридцать лет тому назад в доме старого друга неподалеку от этого изъеденного временем склона он терпеливо ожидал смерти своего отца, виновато припрятав в кармане два билета на самолет. Мендес-старший — ему пошел восьмой десяток — полусидел, опираясь на полдюжины подушек и вытянув перед собой распухшие ноги. Пожелтевшие глаза в сетке вен, лицо — ни дать ни взять засохшая и потрескавшаяся грязевая маска. Седые пучки волос нависали над глазами и встречались на переносице, длинные пряди торчали из ноздрей. Он был неподвижен, но мысли в его мозгу крутились и мелькали словно ласточки, без устали ныряющие с вышины в виноградник под окном. Он приехал сюда вместе с Алексом в марте, а теперь подходил к концу июль. Земля превратилась в белесую пыль, трава засохла, а на прошлой неделе весь склон был охвачен пламенем.

Местная кухарка продолжала готовить блюда с маслинами и густым сладковатым маслом, которые отец некогда любил; она пекла для него хлеб в огромной печи; а еще — искушала паштетом из дроздов. До болезни отец ел много и жадно и, что ни день, выпивал не меньше литра вина. Сейчас он не мог делать ни того, ни другого, но радовался, что для него готовят все эти блюда. Он съедал немного мягких фруктов, очищенных от кожуры двумя сиделками, и время от времени жаловался на металлический привкус зубных протезов. Сиделками были молодые девушки, хорошенькие и старательные. В свободное от дежурства время они, без сомнения, напоминали райских птичек. Но у постели больного сидели чинно и обихаживали неподвижное стокилограммовое тело, не отвлекаясь на болтовню. Насколько Алекс мог судить, отец почти не мучился от боли: при первых ее признаках одна из сиделок делала ему укол. Иногда больной выкрикивал что-то на незнакомом языке, и они не отзывались.

Пока отец забывался под воздействием морфия, Алекс спал. За стенами высыхали колодцы, стрекотали кузнечики, но отец шагал по улицам местечка, вдыхая запах молока и лошадей, — избалованный ребенок, опекаемый костлявыми тетушками, фокусниками и дядьями-портняжками. Его окутывали ароматы меда и корицы, язык ощущал знакомый с детства вкус маринованной селедки и халы с маком. У постели толпились гости. Они не покидали отца в его сновидениях. В часы бессонницы и Алекс ощущал их взгляды, направленные на отца, — они его ждали. Ближе к концу, паря в своей постели, отец проходил сквозь край мертвецов, как если бы он был здесь гость-призрак, а они безусловно реальны. И так, ночь за ночью, он судорожными толчками продвигался по равнине, осушаемой по старинке, на которую сквозь белый дождь падали косые лучи солнца.

А между сном и пробуждением ему являлся некий образ, светящийся во тьме. Небольшая рыбка, фосфоресцирующий клочок лишайника, кристалл розового кварца. Искры из глаз невидимых животных. Будто рядом с ним занималось едва различимое пламя.

Некоторые из этих образов он описал сыну.

После обеда Алекс обычно выходил на террасу и пил пастис[7] в обществе доктора, иногда они играли в шахматы. Их беседы не отличались теплотой: Алекс чувствовал, что доктор его недолюбливает. В день смерти отца тон газет был особенно зловещим, а погода гнетущей. За шахматной доской Алекс находил утешение в намеренном отступлении от логики. Он пошел слоном — хитрый и рискованный ход — и сделал глоток мутноватого пахучего напитка. Затем пробормотал:

— Вы когда-нибудь думали об алмазах?

Доктор неотрывно глядел на доску. Его лицо выражало недовольство — в нем читались как неприязнь к акценту этого молодого человека, так и раздражение из-за его уклончивости. В сущности, еще неуклюжий ребенок, о сочувствии говорить не приходится. Так или иначе, сейчас его вопрос связан исключительно с интересом к антиквариату.

— Насколько я знаю, когда-то представители вашей профессии прописывали алмазы своим пациентам, — сказал Алекс. — Как средство от лихорадки. И в качестве противоядия тоже.

— Несомненно, — ответил доктор, неловко поерзав в плетеном кресле, и нерешительно потянулся к своему единственному коню.

— Интересна и этимология этого слова, — продолжал Алекс. — Вам не приходилось читать Альберта[8]? Он в тринадцатом веке описывал различные минералы. Насколько помню, в тысяча девятьсот тридцать первом году его канонизировали. Так вот, согласно Альберту, алмаз — диамант — это камень, принадлежащий демону, то есть это может быть и дух добра, и дух зла. Вот и камень этот называют радугой демона, потому что он может быть двух цветов.

Поднялся ветер. В сухой траве зарождались облачка белой пыли, ветер нес их к ногам. Алекс чихнул. Солнце стояло в небе тяжелым желтым камнем. Мужчина и юноша сидели в тени двух толстых стволов, в крапинках солнечного света, точно отметинах какой-то хвори. Когда ветер раскачивал верхушки деревьев, гамак поскрипывал. Алекс не забыл этот скрип и свои слова: «У меня голова болит от здешнего климата». Доктор что-то небрежно буркнул в ответ, демонстрируя свое превосходство, и это тоже осталось в памяти. А потом из окна верхнего этажа донесся крик.

Отец пытался встать с постели. Несмотря на болезнь и заторможенность, его немалый вес и решимость мешали сиделкам воспрепятствовать этим попыткам. Он упорно старался ухватиться за любой предмет, который в тот момент попадался ему на глаза, и, если надо, бросался на него всем телом.

Когда Алекс и доктор подошли к двери, Мендес стоял на четвереньках, навис, точно неуклюжее свирепое животное, над цветным шарфом и, пыхтя, пытался ухватить его сухими вялыми пальцами.

На деревянном полу блестело небольшое белое пятно.

— Я дам ему успокоительное, — сказал доктор, хотя не сделал и шага в сторону все еще грозной фигуры.