Читаем Десублимация (СИ) онлайн бесплатно

Десублимация - это противоположное явление, по сути перенаправление сексуальной, биологической энергии в максимально прямую форму - в секс. Термин спорный, но зацепил меня сильно, поэтому лучше названия не нашла.

Приятного чтения, даже если у вас вытекут глаза.

Свет погас.

Санитар лежал спиной на неудобной и слишком крохотной для него кровати, когда это произошло. Его ноги упирались в металлическое изножье — длина койки была мужчине впритык. Мутный, бездумный взгляд был направлен в потолок. Генри уже какую ночь подряд мучила бессонница.

Часть комнаты освещал обычного вида светильник — Генри недолюбливал оставаться в темноте. Такие стояли во всех палатах лаборатории: и у персонала, и у детей. Несмотря на кажущуюся простоту и хлипкость, такие лампы отличались надежностью и глубоким ярким светом.

Поэтому когда комната погрузилась во тьму, санитар действительно удивился. Слегка дернулся. В глазах почернело, и Первый несколько раз моргнул, чтобы привыкнуть ко тьме. Перевел взгляд с потолка в сторону — на тумбу, стоявшую в нескольких сантиметрах от изголовья кровати. Как и ожидалось, лампа не горела.

Это было странно. За все время нахождения здесь, мужчина никогда не слышал о том, чтобы эти ночники ломались. С другой стороны, не то чтобы он сильно вникал в рабочие слухи — в основном, не вникал вообще.

Генри привстал с жесткого матраса — постель противно скрипнула. Уперся ногами в пол, быстро осмотрелся в черноте. Глянул на часы, висевшие над дверью. Комната — крошечная, но тьма была настолько плотная, что как бы санитар не щурился, даже на таком расстоянии он не мог разглядеть значения на циферблате. Пришлось полностью встать — а так не хотелось. От долгого нахождения в одной позе конечности затекли, и мужчина сладко потянулся руками в потолок. Похоже, сегодня он больше не уснет — теперь спать не хотелось даже чуть-чуть.

Итак, на часах было немного больше трех. Глубокая ночь. Генри закусил губу — его рабочий день всегда начинался слишком рано, и работы у него было слишком много. Доктор Бреннер всегда нагружал его делами на полную — может, хотел, чтобы у Генри не оставалось времени даже на то, чтобы раздумывать о побеге. Санитар терпеть не мог работать невыспавшимся, но в последнее время он только этим и занимался. Ночной сон давался мужчине невыносимо тяжело, и все чаще он засыпал на ходу, прямо во время работы. Иногда это замечала Одиннадцать и сочувственно поглядывала на него. А иногда доктор Бреннер — и обычно такое заканчивалось плохо. С недавних пор доктор стал слишком раздражителен и начал придираться к любой мелочи. Поэтому за прошедший месяц Генри «наказывали» уже более семи раз. Это был рекорд за все двадцать лет его жизни здесь. И, что самое обидное, санитар правда не до конца понимал за что так часто. За недостаточно хорошую работу? За неформальные разговоры с Одиннадцать? Или этот старый хер просто догадывался о его планах? В любом случае, Бреннер его не щадил.

Первый, очевидно, ненавидел наказания. Его болевой порог очень высок — но Бреннер отлично знал это, поэтому правильно обращаться с мужчиной он умел. Пара размеренных ударов в область туловища или ног электрошоковой дубинкой, и Генри уже валяется на полу, свернувшись калачиком, трясясь от судорог и рыдая, как маленькая сучка. Руками во время расправ его никогда не касались — будто он был недочеловеком, мусором, отбросом, коснувшись которого обязательно запачкаешься. И пусть Генри был горд и самовлюблен, но в моменты, когда два огромных злых амбала тащат тебя за руки в комнату наказания под мерзким взглядом Мартина Бреннера, даже ему совладать с собой было трудно — и он превращался в ноющую псину, умоляющую и просящую прощения даже не пойми за что — то ли за проступки, то ли просто за существование. Такие выговоры всегда заканчивались тем, что Генри терял сознание, захлебываясь в собственной пенной слюне и иногда рвоте. По-хорошему, его нужно было отправлять в лазарет, но Бреннер редко поступал с ним по-хорошему, поэтому тело санитара забрасывали в личную камеру, как мешок с картошкой, взяв с него чуть позже слово, что он будет хорошим, послушным мальчиком.

Сейчас же, в темной комнате, санитар вернулся и сел на кровать. Матрас слегка прогнулся и скрипнул под его весом. Мужчина несколько раз нажал на переключатель светильника — конечно, не работает. Тогда Первому в голову пришла шальная мысль.

Что если его лампа не сломалась, а просто во всей лаборатории пропал свет? У Генри перехватило дыхание — но ненадолго. Бреннер дураком не был, и в здании присутствовало автономное электроснабжение.

Но все же, а если вдруг…

Генри, отчего-то крадучись, подполз к выходу, чуть было не запнувшись о собственные ноги в темноте. Осторожно взялся за ручку, опустил ее вниз и легонько толкнул дверь вперед.

Есть.

Со скрипом, дверь распахнулась. Сердце Генри затрепетало, теперь мужчина боялся потерять сознание от неожиданной радости.

После десяти часов вечера, часть дверей лаборатории запиралась. Если конкретнее, это были все палаты «пациентов» и комната лично «санитара Питера Балларда» — меры предосторожности доктора Бреннера. Плюс, чисто технически, Генри также являлся подопытным. Замок электрический, поэтому никаких шансов как-то взломать крепкую металлическую дверь ни у Генри, ни у других детей не было.

Но сейчас, когда по какой-то причине во всей лаборатории отключилось электричество, у Первого нежданно появилась отличная возможность.

Хотя, возможность для чего?

Мужчина остановился, не решаясь выйти за порог. Первым его порывом была попытка побега — но Генри быстро выбросил эту идею из головы. Света, может и не было, но была охрана. С сотерией у него не получится обезвредить даже самого хилого из них.

Санитар постоял с минуту, думая, как ему воспользоваться настолько редко выходящим случаем. И его озарило.

Одиннадцать.

Он почти не контактировал с ней уже месяц — со своим лучшим единственным другом. Все из-за доктора Бреннера и его чертовых наказаний. Санитар не хотел себе в этом признаваться, но факт есть факт — он боялся. Боялся боли, судорог и скотского отношения, к которому так и не привык со временем. Поэтому Генри на время ограничил себя во всех взаимодействиях с Одиннадцать, не считая строго рабочих. В те редкие моменты, когда девочка сама робко пыталась поговорить с ним, санитар позорно отводил глаза и словесно отталкивал Одиннадцать чем-то вроде: «прости, но мне пора» или «я не могу с тобой об этом говорить», да или банально игнорируя. Мужчина понимал, как сильно ранил девичье сердце, но к сожалению, не смотря ни на что, собственная шкура была ему дороже. Генри корил себя за это — за слабость, за то, что ведет себя как покорная сучка доктора Бреннера. В конце концов за то, что обижает Одиннадцать.

Тем не менее, сейчас ему наконец выпал шанс на очистку совести. Даже если она спит — а она наверняка спит, в такое то время, он хотя бы посмотрит на нее наконец, хотя бы робко коснется, хотя бы промямлит слова извинения, надеясь, что она услышит его во сне.

Это было импульсивное желание — но такое сильное, что Генри, пренебрегая всеми рисками, решился. До комнаты Одиннадцать было не так уж далеко, но если его засечет персонал или, не дай бог, сам Мартин Бреннер, простыми оправданиями ему не отделаться. В теории, он мог бы попробовать откупиться от какого-нибудь его условного коллеги, который по запросу Бреннера патрулировал коридоры лаборатории. Но в теории — а на практике, большая часть напарников Питера его недолюбливала. Мужчина очень старался быть фальшиво добрым, понимающим и отзывчивым, но люди, казалось, чувствовали все его презрение и ненависть к ним, которые выделяло его тело вместе с потом и слезами. С женщинами, конечно, проще — они всегда были менее рациональны, чем мужчины, и старались игнорировать эту темную ауру Питера, обращая внимание больше на его мягкие улыбки и красивое лицо. Но женщин среди персонала было мало, и шанс попасть на женщину в темных коридорах был гораздо меньше, чем нарваться на мужчину. Стоило Первому только подумать об этом, как он стушевался. Возникла мысль закрыть дверь и забыть, попытаться еще раз уснуть.

Генри не сразу переборол этот трусливый импульс, и только мысли о его любимом пациенте помогли ему одуматься. Его отражение — его лучшая подруга, разве он мог бросить ее сейчас, когда ему представилась такая отличная возможность? Конечно нет.

Поэтому Генри, наконец, собрался с силами и переступил порог своей комнаты, стараясь как можно тише прикрыть дверь. Быстро глянул по сторонам — никого и полная темнота. Посмотрел в негорящую линзу ближайшей камеры видеонаблюдения — очевидно, они тоже не работали. Прислушался. Тишина такая, что санитар четко чувствовал каждый толчок собственного бьющегося сердца. Как будто никто даже и не обратил внимание на отключение электричества, и вся лаборатория продолжала сладко спать. Но это, конечно же, было не так, и наверняка технический персонал уже решал возникшие проблемы. Мужчина не знал даже примерно, сколько у него времени — но надеялся, уповал хотя бы на час. Все-таки поломка явно была серьезная, иначе резервное питание быстро бы вернуло свет в здание.

Мужчина постоял в кромешной темноте, пытаясь к ней привыкнуть. Котом он, к великому сожалению, не был, и чтобы не запнуться о какой-нибудь порожек, тем самым привлекая к себе ненужное внимание, ему нужно было видеть перед собой хотя бы слегка.

На это потребовалось несколько минут, казавшихся вечностью в состоянии излишнего напряжения. Но в конечном счете, Генри наконец смог видеть, куда ступает его нога.

Каждый шаг отдавал неприятной дрожью во всем теле — и мужчине сложно было сказать, связано это было со страхом или все-таки с излишним предвкушением от встречи с Одиннадцать.

Он крался почти наугад и по памяти через темные коридоры подземной тюрьмы, прислушиваясь ко всякому шороху. Его могли засечь в любой момент — как бы мягко он не ступал, лабораторный кафель реагировал шумом на каждое прикосновение.

Когда Генри спустя несколько минут оказался в «детском» крыле и уже почти дошел до комнаты своей любимой девочки, вдалеке он услышал шаги. Мужчина остановился в ужасе. «Вот же черт», - пронеслось у него в голове. Звук приближался, и Генри нужно было что-то делать. Если он сейчас не видел обладателей этих тяжелых туфель вместе со светом от фонариков, значит, они были в другом коридоре, за стенкой. Но шаги становились все ближе, а значит, скоро они заметят Первого, и что тогда его ждет даже страшно представить. По звуку стучащих об пол громоздких ботинок, мужчина догадывался, что это были не санитары, не сестры и не доктора — охрана. Вряд ли они станут деликатничать с ним.

Санитар образумился и тогда, когда шаги уже стали нестерпимо громкими, юркнул одним быстрым движением в подсобку уборщика. Ему повезло — эта дверь запиралась на обычный ключ, и кто-то, видимо, забыл закрыть ее. Хотя это было серьезное нарушение техники безопасности — но сейчас это Генри мало волновало. Вообще не волновало.

Мужчина замер и затаил дыхание, прислушиваясь. Шаги прокатились мимо него, кажется, прямо возле уха, тяжелым раскатистым громом. Сколько их там? Трое? Четверо? Что же все-таки случилось? Этот вопрос для Питера останется без ответа.

Санитар постоял еще с минуту, чтобы наверняка. Теперь было тихо. Охрана ушла.

Генри выдохнул облегчено и быстро оглядел каморку — в темноте плохо видно, но вроде ничего такого в ней не было. Моющие средства, тряпки, швабры, перчатки, ведра… Мужчина сам не раз выполнял работу уборщика — личное желание доктора Бреннера, чтоб его. Поэтому сюда он заглядывал с завидной регулярностью. Тем не менее, кое-что новое привлекло его внимание.

Генри подошел ближе к необычному предмету и взял его в руку. Небольшой ручной фонарик. Что он тут делает? Еще на прошлой неделе его здесь не было. Ну, в любом случае, не важно. Мужчина повертел вещь в руке, осматривая. Нажал на кнопку включения. Комната озарилась холодным светом — Первый с непривычки сощурился, как будто он, будучи пещерным жителем, внезапно выполз на поверхность в теплый полуденный день.

Для такого небольшого размера, светил фонарь на удивление хорошо. Может пригодиться. Генри сунул предмет в карман брюк — одолжил, не украл.

Осторожно приоткрыл хлипкую дверь. Она, как назло, противно заскрипела, и Генри воровато огляделся по сторонам — вроде никого. Отлично. Мужчина вышел, прикрыл дверь, которая в этот раз решила смолчать, и двинулся дальше.

Пройти оставалось всего ничего, но мужчина ступал по стенке так медленно, что его, при желании, могла обогнать черепаха. Камера Одиннадцать будто нарочно находилась в конце перпендикулярного ему коридора, сразу напротив радужной комнаты. Там, откуда шла охрана. Расположение было ужасным — Генри теперь казалось, что он для Бреннера как на ладони. Конечно же это было самовнушение, ибо заглянув за поворот, он никого и ничего не увидел, во всяком случае настолько, насколько ему позволяло зрение, и не услышал. Сейчас он стоял возле комнаты Одиннадцать, затаив дыхание. Мужчине было немного неловко, а еще страшно, но нужно было решаться. Дернул за ручку — открыто, как будто его приглашали.

В комнате Одиннадцать было также темно, как и во всем остальном здании. Генри прикрыл за собой дверь. Никаких возможностей запереться, вроде банального шпингалета, у дверей здесь не было, поэтому мужчине трудно было чувствовать себя в безопасности. Однако, стоило ему только сфокусировать взгляд на стоявшую боком к стене кровать, где лежала Одиннадцать, все его страхи и сомнения мигом улетучились. В сердце поползло теплое и мягкое, склизкое до омерзения — он такое не любил, но желания бороться у него не было, сейчас уж точно. Юная девушка спала на боку, лицом к стене. Санитар слышал ее мягкое сопение и даже в темноте видел, как спина Одиннадцать легонько вздымается при каждом вздохе. Иногда девочка слегка подрагивала, будто ей снился кошмар, или словно она плакала. Стоило Генри только подумать о такой возможности, как его сердце теперь неприятно сжалось. Может ли он быть в этом виноват?

Первый сделал один шаг в направлении девочки и, не сдержавшись, вполголоса произнес в никуда:

— Одиннадцать.

Санитар вздрогнул, когда, как казалось ему, спящая девушка резко повернулась в его сторону и села на кровать, подогнув под себя ноги и сбрасывая одеяло. Край ее ночной сорочки задрался, слегка обнажив стройные гладкие бедра.

— Генри? — девочка тихо обратилась к мужчине. Звучала она паршиво.

В этом месте лишь немногим было позволено обращаться к «санитару Питеру Балларду» по его настоящему имени, и Одиннадцать была одной из этих избранных. Правда, только наедине с ним, что случалось крайне редко.

Мужчина чуть улыбнулся. В темноте Одиннадцать, это, конечно, не увидела, но Генри это не остановило — привычка улыбаться для нее.