Читаем Десять тысяч лет онлайн бесплатно
Ранним осенним утром, едва поднялось над отрогами Хингана солнце, я увидел правый, китайский берег Амура в праздничном убранстве. Десятки алых пятизвездных знамен развевались на свежем ветру. Над аркой, сооруженной на песчаной отмели, увитые полевыми цветами, возвышались большие портреты Сталина и Мао Цзе-дуна.
Китайцы в ярких одеждах подходили к реке и через широкий, многоводный Амур посылали древнее приветствие «Ваньсуй!»[1] советскому берегу, советским людям.
Так начался день третьего сентября, день победы над Японией, в городке Тойпеньгоу...
Торжественно встретили этот день и на наших высокогорных заставах. Офицеры рассказывали молодым солдатам о подвигах пограничников в войне с японцами, о первых днях освобождения Маньчжурии, о незабываемых встречах с населением на том берегу. Начальник заставы Трофим Михайлович Скиба был во время наступления наших войск военным комендантом Тойпеньгоу. Он вспомнил многих жителей этого городка, приходивших к нему на прием. Среди них были рабочие и ремесленники, крестьяне и учителя, древние старики и девушки, ушедшие из чайного дома, куда их еще подростками продали обнищавшие родители. Люди, освобожденные из японской неволи, говорили советскому офицеру о бесправной жизни при оккупантах, о непримиримой борьбе, которая длилась годы, делились думами о новой жизни.
С тех пор прошло семь лет.
Неузнаваемо изменился китайский берег. Амур стал рекою великого братства. Одними мыслями живут люди на обоих берегах реки. Это мысли о мире, о созидании, о счастье.
Крепнет нерушимая дружба Китайской Народной Республики и Советского Союза.
Но так уж повелось у нас, что в дни торжеств мы вспоминаем путь, по которому шли к победе.
В основу этих записей положены подлинные истории. Я был свидетелем части из них в горах Хингана, на обширном участке амурской границы, часть слышал от очевидцев в то незабываемое время нашей борьбы и славной победы над японскими милитаристами.
Зимней ночью 1927 года, во время страшной пурги, человек перешел по льду реки в Маньчжурию, и с тех пор все забыли о нем.
Никто на нашем берегу не знал его прошлого, а несколько лет, прожитых им на краю приамурского села, в глухом распадке, прошли незаметно. Он появился здесь поздней осенью, только отгремели выстрелы гражданской войны. Пришел, построил домик и зажил тихой, одинокой жизнью. Иногда он выходил в тайгу на охоту, иногда на лодке под парусом поднимался вверх по реке и рыбачил. Он ни к кому не ходил в гости и никого не приглашал к себе. Внешне он ничем не отличался от остальных жителей села: носил такую же одежду и обувь, однако в нем угадывался человек военный. Никто не знал его настоящего имени, но деревенские мальчишки почему-то звали его «дядей Костей».
Уже спустя много лет по селу пронесся слух, что кто-то по ночам тайно посещает домик в распадке. Вскоре возле домика был найден убитым сельский активист Дорохов, и крестьяне, вооружившись охотничьими ружьями, устроили облаву. Двое суток ходили они по тайге и сопкам, но следов убийцы не обнаружили.
Распадок получил с тех пор наименование «дороховского», а домик как стоял, так и остался стоять — пустой, забытый, полуразвалившийся. На его земляной крыше, поросшей бурьяном, гнездились маньчжурские аисты…
Как только японцы оккупировали Маньчжурию, начались частые нарушения границы людьми с чужого берега. Но по всему Хингану стояли на страже неусыпные пограничные дозоры. Лазутчики, переходившие Амур, не возвращались. Их как бы поглощала ночная тьма...
Когда Трофим Михайлович Скиба принял заставу «Олений рог», на ее обширном участке оказалась «щель». Пограничники пытались закрыть ее, но им это долго не удавалось. «Щель», очевидно, была так узка, что сквозь нее мог пройти только очень опытный лазутчик, хорошо знавший здешние места. Он ходил и нигде не оставлял следов, точно птица в воздухе.
Трофим Скиба — молодой украинец со смуглым, энергичным лицом, с живыми карими глазами — терял спокойствие. Он снаряжал усиленные наряды, расставлял вдоль границы всевозможные ловушки, но все оставалось попрежнему. Каждый переход чужака напоминал Скибе камень, брошенный в реку: раздается всплеск воды, возникают волнистые круги, но вскоре смыкаются, не оставляя никаких признаков волнения.
Трофим Михайлович не раз собирал на совет своих бывалых пограничников, просиживал с ними долго в тесной, полутемной канцелярии, выслушивал каждого. Потом он стал приглашать к себе жителей приамурского села и за кружкой чаю заставлял их воскрешать в памяти давно позабытое. Однажды, после беседы с ними, начальник заставы приказал старшине Михайле Перебейносу оседлать коней. На своего Изумруда сел Скиба, а двух других «монголок» подвели к старикам таежникам. Втроем они поскакали в «дороховский» распадок и провели там весь день.
Прошел месяц. Стоял сухой, солнечный октябрь. Из Маньчжурии стаями летели фазаны на наш, богатый кормом Колхозный берег. Старшина заставы никогда не пропускал фазаньей поры. На утренней зорьке отправлялся он в Широкую падь пострелять птиц. Однажды, возвращаясь с удачной охоты, он заметил у входа в ущелье примятый куст малины. Старшина остановился, внимательно осмотрел его и тут же обнаружил, что несколько веток были срезаны ножом. Отыскав в траве одну ветку, которая еще источала сок, Перебейнос пришел к выводу, что кто-то проходил здесь недавно. Он стал припоминать, кто из пограничников посетил Широкую падь, и оказалось, что за последние сутки нарядов здесь не было. Кроме того, где бы ни прошел пограничник, он не срежет ветки, не сорвет цветка, не станет вводить в сомнение своих же товарищей. Мысль о том, что здесь мог появиться чужой человек, заставила насторожиться. Перебейнос поспешил на заставу.
Скиба, внимательно выслушав старшину, откинулся на спинку стула и с обычным своим спокойствием сказал:
— Хорошо, можете итти!
Не успел Перебейнос шагнуть к порогу, как начальник остановил его:
— Узнайте, вернулся ли Аронин с Грозой?
— Нет, он все еще на правом фланге, — ответил Перебейнос, ничуть не удивляясь тому, что начальник, по своей привычке, спрашивает его о том, что отлично сам знает.
— Срочно вернуть!
И вскоре усиленный наряд, во главе с младшим сержантом Арониным, отправился к ущелью. Поиск продолжался всю ночь, однако существенного ничего не дал.
Аронин вернулся на рассвете усталый и сразу пошел к начальнику. Скиба, расспросив его подробно, развел руками:
— Опять камень упал в воду!
У Трофима Михайловича Скибы завелось нечто вроде «личного дела» нарушителя границы. Начальнику заставы еще не было точно известно, какая из четырех фамилий была настоящей фамилией человека, который жил когда-то в распадке, на краю села. Под большим вопросом стояло в «деле» и то, в каком именно месте была злополучная «щель», через которую ходил Корнилов-Попов-Сорокин-Меркулов. Но многие другие данные уже не вызывали сомнений.
Скиба опять провел в заброшенном домике целые сутки. Домик почти сгнил, покосился на бок, сквозь дырявую крышу текли потоки дождевой воды. Казалось, что́ могло остаться в нем от тех далеких лет? Но начальник изучал его так внимательно, словно ключ к разгадке тайны находился здесь...
Зимой участились случаи нарушения границы. Во время сильных снегопадов, метелей, под покровом темноты крались через ледяной Амур одиночки, группы, но везде опасных врагов настигали наши бдительные пограничники. Тогда японцы подняли с насиженного места целый поселок и, угрожая жителям расстрелом, заставили их перебраться на наш берег...
...Ночью женщина, закутанная в одеяло, светила у фанзы тусклым, мигающим фонарем. Двое мужчин вывели из-под навеса буйволов и принялись запрягать их в сани. По торопливым движениям людей старший наряда, сержант Иван Шатов, догадался, что они куда-то собираются ехать. Он подал условный знак ефрейтору Лобзикову, и тот приблизился к нему. Пограничники залегли у дозорной тропы, и весь тот берег, освещенный луной, был перед ними как на ладони. Давно они изучили жизнь в поселке. В семь часов вечера обычно наступала тишина. Люди запирали фанзы, гасили огни и не выходили на улицу. А тут вдруг среди ночи такая суета... Шатову не верилось, чтобы это происходило без ведома японской жандармерии. Видимо, получен приказ покинуть поселок. Пограничники видели, как маньчжуры нагружали сани мешками, цыновками, домашней утварью. Из самой крайней фанзы двое мужчин вынесли тяжелый котел, поставили его поперек саней и накрыли соломой. Следом за ними вышла женщина, кого-то окликнула и вернулась обратно в фанзу, сильно хлопнув дверью.
Спустя немного времени люди тронулись в путь. Впереди шагал высокий маньчжур с фонарем и длинным посохом. Он указывал каравану дорогу. Ступив на лед, маньчжур поднял фонарь. Вот передние сани остановились в двадцати метрах от дозорной тропы. Негромко поговорив о чем-то с односельчанами, маньчжур посмотрел по сторонам и, выбрав место, где не было больших торосов, пошел дальше. За ним, погоняя гортанными криками буйволов, двинулись остальные.
Шатов подсчитывал, сколько человек сидит в санях, сколько идет следом за ними. Всего он насчитал двадцать шесть человек.
Как только последние сани пересекли запретный рубеж, Шатов приказал Лобзикову продвинуться вправо и в том месте, где прошли маньчжуры, закрыть им обратный путь. Сам Шатов, незаметно перебегая от тороса к торосу, невидимый в своем широком белом маскхалате, поспешил к нашему берегу.
Минут через десять, не более, высокий маньчжур, ведший караван, наткнулся на штык шатовской винтовки.
— Стой!
Он выронил из рук фонарь, опустился на колени, сложив руки на груди.
— Куда вы идете? — спросил его Шатов.
Старый человек с реденькой бородкой, покрытой изморозью, что-то невнятно пробормотал.
Шатов рванул из-за пояса ракетницу, выстрелил два раза — и берег осветился ослепительно белым огнем. Не успели ракеты погаснуть в морозном воздухе, как из-за ближней сопки последовали ответные сигналы. Это давал о себе знать соседний наряд.
Лобзиков меж тем продвигался к Шатову. Подойдя к последним саням, он приказал сидящим в них людям сойти, поднять руки. Они не поняли. Тогда Лобзиков знаками показал, что нужно сделать.
Со склона сопки вдруг посыпался снег, затрещали мерзлые кусты. Маньчжуры, стоявшие перед Шатовым, вздрогнули, а кое-кто даже присел, но спокойствие пограничника тут же передалось им, и они встали, выпрямились.
Явились вызванные Шатовым пограничники Полозин и Воронько.
— Здесь женщина с ребеночком, их закидали мешками, — донес Лобзиков, сбрасывая с саней тяжелую поклажу.
На руках у женщины плакал ребенок. К ней шагнул невысокий маньчжур и хотел было взять ребенка, но женщина отстранилась.
— Кто из вас говорит по-русски? — спросил Шатов.
— Я мало-мало понимай! — отозвался старый маньчжур — проводник каравана.
— Встаньте! Подойдите поближе!
Он подошел к Шатову, низко кланяясь, и сказал:
— Вчера утром пришли японские жандармы, прочли приказ, чтобы ночью все мы отправились на советский берег. Там, мол, не жизнь, а рай. А тут у нас очень плохо. А если не уйдем, то деревню нашу сожгут и всех расстреляют... Мы и пошли... Мы простые крестьяне. Мы очень худо живем.
— Выходит, добрые самураи послали вас искать лучшую жизнь?
Старик ничего не ответил.
— Конвоировать на заставу! — приказал старший наряда.
Нарушителей построили и повели горной тропой.
— А как же быть с буйволами? — спросил оторопевший Воронько.
— Гони их вперед!
Он снял с полушубка ремень и, как бывало на родной Полтавщине, крикнул:
— Ну, цоб-цобе! До дому поихалы!
Воронько был уверен, что буйволы с той стороны отлично его понимают.
На заставе у китаянки заболел ребенок. Старшина приказал повару Максюку вскипятить молоко с медом и отнести в казарму, где помещалась женщина.
Когда повар пришел, она не сразу приняла у него котелок, но встретив ласковый взгляд пограничника, взяла. Максюк разговорился с ней, мешая русские слова с китайскими.
— Значит, ты не всех знаешь? — спросил он осторожно.
Она отрицательно покачала головой.
— Сколько не знаешь?
Она подняла указательный палец.
— Значит, один среди вас чужой? Не ваш, значит? Да?
— Да! — ответила она.
— Ну, спасибочко! — сказал Максюк и вышел из казармы.
Женщину вызвали к начальнику заставы. И там все выяснилось. Попытка самураев забросить к нам матерого шпиона провалилась...
Застава разместилась в лесу, в ста метрах от Амура, у подножия высокой каменной сопки, вершина которой, как утверждали старожилы, имела форму оленьего рога. Со стороны реки сопка была совершенно отвесной, и чтобы попасть на тропинку, ведущую к заставе, нужно было пристать на лодке к узкому распадку.
Хинган! Непроходимая горная цепь! Не было бойца на заставе, который бы не прошагал в сутки по пять-шесть километров узенькими горными тропками. С бойцами нового пополнения всегда занимался сам Скиба. Он водил их по участку, знакомя с каждым поворотом тропинки, с каждым подъемом и спуском. Здесь были такие места, куда можно было подняться только с помощью горной лошади — монголки, которая тянула пограничника на веревке. И через каждую ночь, чередуясь с замполитом, начальник проверял наряды. Он появлялся перед ними всегда неожиданно, и очень сердился, когда старший наряда не успевал окликнуть проверявшего...
Скиба с женой и двухлетним мальчиком занимал отдельный домик из двух комнат, но большую часть времени он проводил в своей тесной, восьмиметровой канцелярии. Удивительно, как разместилось в ней столько мебели: книжный шкаф, стол, две этажерки, три стула, да еще сундук, который частенько служил начальнику и местом недолгого отдыха.
Здесь, в этой тесной и на редкость уютной комнате, он занимался, сюда сходились все наблюдения дозорных, здесь в свободные минуты он заводил патефон, слушал одну-две любимые пластинки и вновь углублялся в работу.
После того как зимой провалились многие попытки самураев забросить на наш берег своих лазутчиков, наступило некоторое затишье. Скиба назвал его «затишьем перед бурей».
Вспоминая события прошедшей зимы, в результате которых в «личном деле» «неуловимого» появились новые, важные записи, начальник заставы подсел к окну и стал наблюдать за Арониным. Проводник тренировал овчарку. Он заставлял ее перепрыгивать через барьеры, хватать на бегу высоко подброшенные ветки, находить зарытые в землю медные монеты. После того как Гроза отлично справилась со всеми упражнениями, Аронин привлек ее к себе, погладил по шерсти, пощекотал за ушами и угостил большим куском сахару. Скиба очень любил Грозу, и ему нравилась нежная привязанность к ней пограничника. Когда Аронин увел овчарку, Скиба подошел к тумбочке и завел патефон.
И вдруг, осененный какой-то мыслью, он положил руку на быстро вращавшийся диск с пластинкой и громко произнес:
«Ну что ж, теперь пусть идет «неуловимый»!
