Читаем Деревня Пушканы онлайн бесплатно

Анна Упениек в клетчатой косынке, с корзиной грибов на руке, стоит на Глиняной горке со стороны сосняка и смотрит вниз, на серую от пыли дорогу. С горки вся окрестность видна как на ладони. Поросшая ольховыми, березовыми, ивовыми купами низина, а за ней — до самого подернутого дымкой горизонта — котловина: моховое болото, поросшее кустиками осоки и багульника, с чахлыми сосенками, корявыми березками и осинками, у которых зябко подрагивают на ветру листья. По обе стороны дороги, прямо перед девушкой, точно неровно выкрашенные полосы на огромной юбке, характерные для Латгале чересполосные нивы, клочки земли шириной в десять шагов; пониже, за перелеском, за березами, дубами и серебролистыми ветлами, прячется небольшая латгальская деревушка, каких немало в этом озерном краю. Между взгорьями, пригорками, болотами, лесами, рощами и речками на юго-востоке Латвии, от берегов Даугавы до самой границы с Россией.

Только в других местах такие деревни не называются островами, как эта — остров Пушканы. Это и понятно. Деревня Пушканы раскинулась на пригорке еще в те времена, когда болото простиралось далеко на восток. Одинокими островами казались клочки сухой земли, окруженные ржавыми водами луговин. Пушканы — деревня Анны Упениек. Ей там знаком каждый уголок; даже прикрыв глаза, она точно опишет любое место. Словно она ходит по хозяйствам селян, снует по истоптанным дворам, где так тесно, что даже придорожная трава пробивается там с трудом. Огрубевшими от работы, но еще не окрепшими руками Анна словно отворяет подвешенные на веревочные петли или железные крюки калитки деревенских дворов.

Сколько Анна себя помнит, остров Пушканы всегда был таким. Когда она еще только начинала бегать босиком, в посконной рубашке, когда парни еще не заигрывали с ней, не искали ее расположения.

Почти все дома в деревне Пушканы, кроме покрытой изнутри сажей и копотью лачуги вдовы кузнеца Русина на берегу болота, испокон века выглядят одинаково: посеревшие от времени, поблекшие под солнцем и дождем, с заросшими травой и мхом крышами. Часть домов — с резными ставнями и фронтонами, у некоторых стены, обращенные к улице, обшиты досками. Дворы в деревне Пушканы тоже устроены все одинаково. Обычно к жилой части лепится хозяйственная пристройка. Хлев под лубяной или соломенной крышей, на фундаменте из дубовых колод или крупных камней, рядом постройка из жердей для кур и дров или же сарай для рабочего инструмента, телег, саней, кузовов. На другой стороне двора, напротив жилого здания, поднимается амбарчик на высоком фундаменте, с широким навесом над дверью, за сараем — большие приземистые постройки — второй сарай и рига. За домом — палисадник с цветочными клумбами, несколькими яблонями, сливами, рябиной и горько пахнущими кустами черемухи. А уже за ними, перед хлевом и ригой, точно большое покрывало, раскинулся огород: длинные, резко очерченные, как козлиные хребты, украшенные золотистыми головками подсолнечника капустные, тыквенные, морковные, бобовые и луковые грядки с маками в междурядьях. Еще дальше баньки, в которых по субботам моются с полсотни взрослых и маленьких пушкановцев; закоптелые, они маячат на самом берегу болота, ржавая болотная вода у некоторых из них уже подмывает фундаменты.

Через деревню тянется наезженная, вся в рытвинах дорога — улица, осенью и весной превращающаяся в грязное месиво. Пешеходы, хватаясь за плетни, еще как-то пробираются, но возницам надо немало попыхтеть, чтобы телега не застряла. Иной коняга топчется на месте, пока не потеряет в глинистой каше подковы. Летом, когда подсохшая глина рыхлеет, деревенские подростки выкапывают их из дорожных рытвин и тайно продают скупщику щетины и тряпья Иоське. Они только и ждут, когда в деревню, громыхая, вкатит перетянутая веревками с узлами телега коробейника.

В конце деревни, обращенном к Глиняной горке, у дороги, обнесенная крашеной изгородью, в солнечные дни бросает длинную тень святыня деревни: Христос на большом деревянном кресте. Весной девушки украшают его гирляндами из цветов и зелеными ветками, каждые несколько лет мужики заменяют подгнившие заборные колья новыми и время от времени перекрашивают изгородь то в более темный, то в более светлый цвет, в зависимости от того, какая краска окажется на полке у пурвиенского лавочника.

Зимой деревня утопает в снежных сугробах, весной страдает от заморозков, которые в иные годы случаются вплоть до самого Янова дня. Частенько подвешенной простыней над деревней стелется холодный туман, из которого лишь торчат трубы домов, точно пни на лесной вырубке после первого снега.

Анна Упениек уже довольно долго оставалась на склоне Глиняной горки. Бродила без дела туда и обратно, кого-то поджидая. Все снова и снова перекладывала с руки на руку корзинку, посматривала на солнце, которое, курясь, все выше поднималось на небосводе, быстро прогоняя прохладу влажного утра.

— Где она пропадает? — вполголоса сказала девушка, словно обращаясь к невидимому собеседнику.

Сюда из сосновой рощицы ее недавно послала напарница, вместе с которой они ходили по грибы. «Ступай прямо к опушке и жди меня там», — сказала Ядвигина мать и опять повернула в сторону чащи… Куда идет она, Анне не сказала, но девушка поняла и сама.

«Это большая, очень большая тайна, — шепнула однажды Анне школьная подруга Ядвига, давно и тяжело болевшая. — Ты подруга мне, да? Так поклянись, что никому, никому ничего не скажешь. Ни в коем случае? Аннушка… моя мать, мы с ней… Ну, попросту говоря, моей матери иной раз надо сходить к зарослям Зеленой крепи. Там люди прячутся от легавых, доносчиков, фараонов. Они за справедливость, как наш учитель Малкалн. Они очень добрые. Но им нужна еда, кое-какая одежда. Так мать им помогает. Только одной ей это трудно. Из меня сейчас никакая не помощница… Может быть, ты, Аннушка, сделаешь это за меня?.. Пойдешь, как все, вроде бы собирать прошлогоднюю клюкву. Да и грибы кое-какие уже поспели. Походи-ка вместе с матерью… Поняла меня, Аннушка?»

Так сказала тогда Ядвига. И вот уже в который раз Анна шла вместе с ее матерью в сосняк, в приболотные заросли, на берег Большого болота. И сделала вид, что нисколько не сомневается в словах подругиной матери, вот как объяснившей, почему у нее две корзины — одна пустая, а другая полна, накрыта платком: «У меня там теплый жакет да теплые чулки, чтоб надеть, если похолодает». И Анна не стала спрашивать, почему Ядвигина мать ни разу не надела теплую одежду, даже когда по утрам, действительно, было холодно.

Доверенную Ядвигой тайну Анна хранила и соблюдала, как великую клятву: «Никому ничего не скажу, ни у кого ни о чем не спрошу».

Но сдержать такое обещание не так-то просто. Прямо язык чешется спросить, кто они такие, те что в лесу, к тому же стали девчонки приставать: «Чего это ты в лес бегать повадилась, да еще тайком от всех? Жениха себе подыскала, а?»

Попробуй-ка незамеченной выбраться в нужное время из дому. Да еще мать Ядвиги живет не в Пушканах, а в баньке богатея Пекшана, с ней сговориться не то же, что через улицу в соседний дом шмыгнуть. Хотя бы и сегодня утром…

Да, но куда все же Ядвигина мать запропастилась? Опять дома влетит. Ведь у Тонслава сегодня толока, навоз вывозят. Недавно, когда поднималась на Глиняную горку, снизу, из деревни, доносился тележный грохот.

Наконец в соснах мелькнула темная тень, появилась женщина средних лет в сером крестьянском платье, с двумя корзинами в руках. Хотя коричневая косынка почти закрывала лицо, еще издали видно было, что от быстрой ходьбы она раскраснелась, как от огня.

— Заблудилась я… — скорее выдохнула, чем произнесла она. — Будто леший меня попутал. Как пошла обратно к Моховому болоту, мне точно мешок на голову накинули. Плутала, плутала… Теперь беги, дочка, домой…

— Да-да, — ответила Анна и помчалась прочь.

Вдоль межи, вдоль ржаного поля, перепрыгивая картофельные борозды — только зеленая ботва со свистом хлестала по ногам. Скорей, скорей! Ну и попадет ей дома! Достанется и от отца, и от матери. Особенно от матери! Та всегда больнее колотит. Отец ударит раз своей тяжелой рукой и отстанет, а мать дерется и дерется. Оттаскает за волосы, выпорет розгами или прутом, потом еще словами проберет. Когда мать рассердится или, как она сама говорит, вспылит, лучше всего скорей с глаз долой. И как можно быстрей. Пока Петерис на заработки не ушел, мать вымещала свое негодование на обоих поровну. Но вот уже сколько времени матери на дворе Упениеков, кроме Анны, колотить некого.

Да к тому же в отсутствие Петериса дочь прогневила мать, непочтительно отозвавшись о поучениях ксендза. «Эти байки о рае, чистилище и аде — просто выдумка», — сказала она вслух то, что думала. Как раз в то время, когда по деревне прошел слух о предстоящем посещении прихода новым викарием.

«Вот как!» — мать схватила розгу. И потом еще несколько дней сряду не переставала костить дочь: «Беспутница! Антихристово отродье! Тебе место там же, где красным, — в остроге!»

Участи пушкановского кузнеца Русина (зимой приехали белые и расстреляли кузнеца на глазах у всей деревни) мать дочке остереглась пожелать, проворчала только, что дочь посадят в погреб на хлеб и воду, как в свое время засадили батраков фольварка Пильницкого, создавших в девятнадцатом году коммуну.

Анна могла бы вести себя и посдержаннее. Прикинуться смирной и покорной, как другие деревенские девки, которые избегали раздоров с родителями. Но в Анне тлел уголек непонятного беспокойства. Тлел и жег. И не давал примириться с тем, что, как ей казалось, было неверно.

«Откуда во мне это?» — спрашивала себя Анна. Видно, год в советской школе, у учителя Малкална, открыл перед ней совершенно новые горизонты.

Почти в тот же миг, как Анна ступила на усеянную кирпичной крошкой и мусором улицу деревни Пушканы, там появилась и ее мать. Уже совсем готовая к толоке — в светлой кофте, клетчатой воскресной юбке, белой косынке, в руках навозные вилы с новым, недавно закрепленным черенком. Заложив засовом калитку двора Упениеков, или Гаспаров, как обычно их называли в деревне, она, уже с вилами на плече, повернулась, чтобы отправиться в другой конец деревни, откуда доносились громкие голоса собравшихся на толоку к Тонславу.

Но, завидев дочь, она решила ее подождать.

— Явилась все же, бродяжка! — прошипела Гаспариха. — По грибы ходила, видали ее! Я вот этими вилами тебе так бока намну, что век меня помнить будешь! — Она угрожающе тряхнула вилами. И замахнулась, но тут же заговорила уже спокойнее: — За какие грехи ты, пресвятая богородица, так покарала меня, послала мне это дитё? Пропадает невесть где! Я тут на части разрываюсь, а она… Сейчас же по-человечески оденься, чтоб не стыдно было на людях показаться!

Раз мать бранится, Анне ясно: на сей раз без побоев обойдется. Главное, поскорее скрыться с ее глаз. И быстро сказав «да-да», Анна толкнула калитку в огород, побежала к амбару, где Упениеки летом хранили хорошую одежду. Скинула мокрое от росы платье, надела полосатую юбчонку, сменила темную кофточку на светлую, повязала белый фартук. Пускай, раз такой приказ!

Мать ждала на улице на том же месте.

— Чего косынка-то на самом затылке? Солдатская шлюха ты, что ли? — пробурчала, уже ковыляя вниз по улице.

Когда мать с дочкой явились на толоку, женщины, раскидывавшие навоз, уже прошли угол пашни почти с пурвиету[1]. На сером пару мелькали разбросанные бурые комья навоза, распространяя едкий, острый запах. Две Аннины сверстницы — Габриела Дабран и Езупате Спруд — энергично расшвыривали только что сваленную кучу, а старшие женщины, сбившись, что-то обсуждали.

— Бог в помощь! — Анна вонзила вилы в навоз.

— Лучше бы сама помогла! — ответили девушки. — Да пошевеливайся!

— А то как бы нам перед возчиками не осрамиться, — добавила Езупате. — Мы сегодня вроде бы за главных. Матерям, как видишь, поговорить надо. А тут еще Езуп…

— Тонславиха даже не хотела толоку затевать, — перебила ее соседка, грузноватая, но подвижная Габриела Дабран. — Да сам Тонслав настоял. Из-за какого-то дурного приказа, из-за каких-то дурных бумаг балтийцев[2] не оставит же он землю необработанной.

— Ничего не понимаю. — Анна опустила вилы. — Чего загадками разговариваете? Какие бумаги? И при чем тут Езуп?

Лишь теперь она заметила, что на толоке на этот раз не видно обычного оживления. Правда, настоящее веселье всегда начинается лишь после застолья, однако обычно и возчики проворнее, и женщины, раскидывающие навоз, разговорчивее, и те и другие настроены по-праздничному.

— Как? — широко раскрыла глаза Езупате. — Ты ничего не знаешь?

— Не видела, как десятский приходил?

— Нет.

— Проспала, что ли? — допытывалась Габриела Дабран.

— Не проспала. По грибы ходила.

— Там, наверно, и заснула?

— Да ну вас — проспала, заснула! — рассердилась Анна. — Заладили, как гусыни.

— Ты, Анна, не дуйся. — Габриела принялась рассказывать: — Утром десятский принес из волости приказ явиться Езупу Тонславу в волостную военную комиссию. Таких, как Езуп, забирают в солдаты. Десятский сказал, опять война будет. Опять какой-нибудь Бермонт или другой генерал объявится. И заставит наших вместе с ним коммунистов бить. За это обещают землю имения нам отдать, ну, это еще вилами на воде писано. Только ясно: балтийцы хотят латгальцев ухлопать, чтоб им самим побольше досталось. Что-что, а на это они мастаки. Ну, а наши пушкановцы… Можешь представить себе…

— Еще бы.

Но разговаривать уже было некогда. Ребята подогнали четыре полных воза. Женщины также бросили судачить, явился и сам хозяин толоки Тонслав. Все медные пуговицы на жилете расстегнуты, грудь распахнута, шапка нахлобучена так, что только видны усы, пухлая нижняя губа да выдающийся подбородок.

Взяв у мальчугана, правившего первым возом, вожжи и ткнув три-четыре раза вилами, опорожнил телегу и повернул ее обратно, а сам отступил, пошел смотреть, как девушки раскидывают навоз.

— Надо плуг принести, — крикнул он жене, гнувшей спину вместе с остальными женщинами. — Начнем дерн поднимать.

Женщины, выпрямив спины, глянули на него, затем на Тонславиху, которая почему-то притворилась, что мужа не слышит.

Тонслав крякнул, повернулся кругом и широко зашагал обратно в деревню.

— Мать Езупа все еще сердится, — зашептала молоденькая, как Анна, Езупате, кивнув на хозяйку. — Не дай бог тронуть ее сейчас…

— Совсем как моя… — сказала Анна. — Понимаешь, моя…

Но мамаша Упениек тут как тут. И было разумнее убраться поближе к только что подкатившему возу, который разгружал Изидор Спрукст.

Чуть погодя подошли пахари, таща на спинах плуги. Трое: хозяин, его восемнадцатилетний сын Езуп, неуклюжий паренек с взлохмаченным чубом, и Станислав Спруд, долговязый веснушчатый подросток. Шли, наступая друг другу на пятки.