Читаем Деревенская рапсодия онлайн бесплатно

Всё начиналось очень просто. У молодой влюблённой пары родилась девочка. И с этого дня пары не стало. Вполне себе привычная ситуация: рождается ребёнок, отец, даже не взглянув на плод своей страсти, сматывает удочки и удаляется в неизвестном направлении. Видите ли, он ждал сына, а родилась дочка! Оправдавшись таким образом перед встречными знакомыми, новоиспечённый папаша был таков. Не оставил ребёнку ни фамилии, ни отчества!

Тут уже задумаешься, ненароком вспомнив классическую литературу: а кому же из писателей интересны были дети? Кто же писал о детях с любовью и страстью, пытаясь рассказать о счастье отцовства? Да, осмелюсь сказать, никто! Их в классической литературе просто нет.

Лев Толстой? Исключение. Но какое! «Филлипок». Вот он ребёнок мечты. Всего добивается сам! Хочет учиться, стремится к знаниям! Мальчик, с которым никаких проблем. А так ли в современной жизни? Конечно, давно уже не так…

А дальше? Дальше толстовские рассказы: «Косточка» – мальчику стыдно признаться, что он съел сливу! Поучительный рассказ. Надо слушаться старших – основная мысль! «Пожар». О героизме Вани. И о глупой девочке, устроившей пожар в доме. Опять же – мальчик герой.

Александр Пушкин упоминает мальчика. «Шалун уж отморозил пальчик. Ему и больно и смешно, а мать грозит ему в окно…» И всё? Больше детей в его произведениях нет!

А «Ванька»? И его письмо на деревню дедушке. Писал, писал Антон Павлович о детях! Но о каких? О несчастных, замученных…

Виктор Короленко «Дети подземелья». Где любовь к детям? И даже к сыну. Где?

«Отец холоден к мальчику и поэтому Вася растёт как «пугливый зверёк». А смерть девочки? Страшно!

Вот такая она, наша классика. Где счастливое детство и любящие родители?

Это позже, в советской литературе отводится небольшое место счастливым детям, октябрятам, пионерам. Да кто же в школе изучал эту литературу?

Вот и наш новоиспечённый папаша сбежал. А был он воспитан и родителями, и классической школьной литературой. Всего понемногу. Какой он отец, если ещё молоко на губах не обсохло. Сам только оперился. Да и мамаша не пример молодым мамам. Оставшись одна, недолго думая, дала дочке имя любимой артистки – Люсьена, отчество любимого поэта Александра Блока. И пошла в жизнь, нелёгкую, полную приключений и радостей Люсьена Александровна Курочкина.

И начиналась эта жизнь в деревне у бабушки, Пелагеи Афанасьевны Курочкиной, куда молодая мамаша тут же сбагрила своё новорождённое дитя. Тётка Пелагея поохала, поахала, а куда ж деться? Человек. Девочка с малым весом, недоношенная, лежала перед ней на лавке, хаотично шевеля рученьками и ноженьками, вытягивая губки в трубочку, ища грудь непутёвой мамаши. А молодая мамаша, напившись колодезной ледяной воды, чмокнув мокрыми губами изумлённую мать, умчалась снова в город. Чтобы навсегда забыть это своё приключение, закончившееся дочкой. Как будто поставила точку. И исчезла.

Исчезла непутёвая дочь Пелагеи Курочкиной, как будто и не было её никогда.

– Нинка, Нинка! Одумайся, ты же мать! – кричала ей вслед бедная женщина, но не докричалась. Машина сорвалась с места, да исчезла в мгновение ока.

Маленькая Люська сидела под берёзой в глубоком алюминиевом тазу и смотрела, как бабушка косит траву. Вжик-вжик… Коса срезает высокий осот, шикарные листья подорожника, одуванчиков и ещё многие неизвестные бабушке названия красивых сорняков. Удобная коса режет густые заросли под смородиной, крыжовником, вишней. Пелагея успевает только косой взмахивать. И запах! Какой же запах от свежесрезанной травы. Вот только тучи мошек, спрятавшиеся в ней, мешают наслаждаться этим удивительным процессом. Не дают дышать полной грудью, лезут, окаянные, то в нос, то в рот. Но Пелагея как будто и не замечает их. Торопится. Вжик-вжик…

И далёкое детство перед глазами Пелагеи: дед, папа, дядьки, выстроившись друг за другом, косят высокую траву: вжих, вжих, вжих… Синхронно, словно музыканты большого оркестра, не сбиваясь с ритма, не нарушая сложной мелодии. А босоногая ребятня носится по колючему лугу, поджимая пальцы стопы, как будто это поможет уменьшить боль или щекотку.

Пелагея остановилась, поправила платок, вытерла рукавом скупую слезу, посмотрела на внучку, та сидела в тазу и о чём-то на своём детском языке беседовала с картонной куклой, продолжила свою работу. Надо успеть, пока солнце не вышло из-за леса. Жара.

И вновь воспоминания из детства нахлынули: вспомнила, как бежали в прозрачный сосняк. Сосны до неба, сквозь высокие кроны пробивается небо золотыми нитями до самой земли, если смотреть вверх, то они слепят глаза так, что жмуришься и смешно, смешно! Под ногами пружинистая подушка из теплого мха и иголок, и бежишь наперегонки к солнечной опушке.

А на опушке – земляники! Видимо-невидимо. И дети утопали в ароматных зарослях. Наслаждались сладкой ягодой до отвала. А к вечеру – уставшие, грязные валились с ног. Но бабушка Пелагеи наливает в таз ледяной колодезной воды и заставляет мыть ноги. О! как же не хочется! Вода обжигает измученные стопы. Ещё больше есть хочется и спать… Парное молоко с куском ароматного хлеба проглочено махом и, падая на цветастое одеяло, постеленное на полу в прохладном деревянном доме, засыпаешь, не успев коснуться подушки, набитой сухой ароматной травой…

Где ты, далёкое, далёкое детство! Пелагея ещё раз горько вздохнула, собрала траву в мешок, закинула на спину, подхватила из тазика полусонную Люську и, переваливаясь, словно старая гусыня, с ноги на ногу, побрела из своего огромного огорода к сараям во дворе.

Разложили с проснувшейся внучкой траву кроликам. Люська тыкала пучком травы в клетку и смеялась заливисто, громко, пыталась просунуть ручонку между прутьев в клетку, дотронуться до мордочки кролика, но, не достигнув цели, одёргивала её, ещё больше заливаясь колокольчиком и, закидывая головку вверх, смотрела на бабулю Полю. Поля, машинально погладив внучку по головке, раздала остальную траву, заглянула в курятник, собрала яйца в корзину, оставленную по пути в огород, подхватила на руки Люську и поплыла к дому, постанывая от боли в спине и ногах.

Динке хотелось любить. Уже тридцать два, а любви всё нет. Любви волнительной, загадочной, неожиданной, поглотившей и, чтобы она, потеряв голову, помчалась за ним, помчалась за ним, помчалась… хоть на край света. Но… край света не светил. Да и никто никуда не звал. Где же взять его, зовущего, если и парней совсем нет в поселке, а если кто ещё и остался холостым, так это разведённые, да пьющие. Просто так жена не отпустит мужика. Ни за что. У другой уведёт, а своего не отдаст.

В Москву Динка отправилась по совету матери, чтобы начать новую жизнь.

Мама, уходя в мир иной, напутствовала дочку, чтобы она не оставалась в деревне и не губила свою молодость. Диана так и сделала: закрыла на замок дом, отдала ключ тётке Пелагее, чтобы присматривала за домом и укатила в Москву разгонять тоску.

В Москве на скопленную приличную сумму денег, купила на китайском рынке курточку покороче, джинсы потуже, да футболок поярче и рванула к подруге, которая уже три года работала фасовщицей в супермаркете и с двумя девушками из своей же деревни снимала комнату. Подружка встретила Динку не очень приветливо, но одеяло на пол кинула, а подушку забрала с железной кровати односельчанки, которая загуляла с грузчиком из магазина и давно не приходила ночевать. Вроде бы и свадьба уже намечалась. Мечта! Несбыточная мечта.

На работу в супермаркет, где работали землячки, Дину не взяли.

– На сегодняшний день вакансий нет. Приходите завтра.

Дина расстроилась, поплакала в туалете магазина, умылась и пошла, с надеждой в душе, искать другую работу. В другой супермаркет на рынок, да хоть куда! Не в поселок же возвращаться.

Диана в детстве была в Москве. С родителями. Поэтому её не пугала суета и неразбериха на улицах Москвы. Она шла в толпе прохожих, вспоминая незабываемые минуты из прошлого, когда мама и папа держали её за руки с двух сторон, а она, смеясь и визжа, поднимала ноги, чтобы лететь над землей. В эти минуты счастье переполняло её!

Книжный магазин был полон посетителей. Но в нем была царственная тишина.

Диана бродила по магазину, листала книги со стихами любимых поэтов, читала их, шептала то, что знала наизусть. Отец был лириком и часто Диану увлекал поэзией на ночь. Она забыла о времени и о своей безработице. Вспоминала своих родителей, которые так много дали ей духовно. Но ничего материального, кроме дома в деревне.

– А ну, подвинься! Читательница… Уже все поуходили, а она все умничает тута стоит. Задолбали! Хорошо, что последний день. Умники. Топчуца с утра до вечера! Чаво читают? Один дурак пишет всяку хрень от злобы да от умалишения, другой придурок на свой щёт все принимает! Потеха!

Диана извинилась перед уборщицей и пошла прочь. На выходе из магазина наткнулась на объявление: «Только сегодня требуется мастер по уборке территории магазина. Остался один час. Через час магазин закрывается! И вакансия может исчезнуть!» Диана встрепенулась, подошла к кассиру и уточнила, что означает это объявление. А утром она вышла на работу, понимая, что труд адский, зарплата мизерная, проживание висит на волоске.

– Поднимите ноги , пожалуйста. Нет, нет, сидите, читайте, читайте, извините, не уходите… Просто ноги поднимите…

– Поднимите ноги, пожалуйста. Да. Да, я тоже люблю поэзию. Встречаться? Нет-нет. У вас же жена… кольцо на пальце, нет, что вы, нет.

– Развод? Ну, хорошо… Я поеду с Вами. Просто для того, чтобы успокоить вас… хорошо, хорошо. Я отпрошусь у директора…

Пожилая пара гостила в пансионате третий день. Был «не сезон». Отдыхающих почти не было. Несколько одиноких стареньких бабушек и дедушек, видимо, прописанных здесь состоятельными родственниками навечно. Они довольно привычно общались друг с другом во время прогулок, приёма пищи. Были ухожены, опрятно одеты. У них был свой мир. Мир со своими заморочками, тайнами и даже любовью, со своими интригами и обидами.

А пожилая пара была сама по себе. Муж и жена прожили вместе много лет. У них не было друг к другу никаких жизненных претензий, обид, только уважение. Они просто отдыхали: изменили привычную обстановку, уехав из монотонной жизни, из уютной квартирки, от своих выросших внуков, от детей, надоедавших постоянной опекой и заботой.

Иван Макарович и Нина Карловна к ужину немного опоздали. У них была экскурсия в музей.

А Нина Карловна – любительница раритетов и антиквариата, так долго стояла у каждой витрины, что пришлось экскурсоводу напомнить о том, что время уже вышло. И можно завтра еще раз рассмотреть все экспонаты выставки. Нина Карловна была под впечатлением и немного грустила. Аппетита не было. Нина Карловна пила только фреш из апельсинов. Иван Макарович съел свой ужин, неторопливо доедал ужин жены и переживал за неё:

– Надо кушать, дорогая!

– Ты мне никогда не дарил таких вещей!

–Да у меня и денег-то таких не было! Да и зачем они тебе! Ты же простая учительница немецкого языка! Куда бы ты их надевала, Ниночка!! Оглянись! Ты тут самая красивая! И самая молодая… На слове «молодая» он осёкся. В зал входила молодая пара.

Бабушки, дедушки и другие малочисленные гости пансионата напряглись и вытянули свои головки на морщинистых жилистых шейках в сторону администратора столовой пансионата. «Администраторша», так здесь все называли толстенную, с синечёрными волосами, подстриженными под каре и с голубыми перламутровыми тенями на тяжелых веках, женщину, лет так сорока пяти, противно вытянула алые губки, как будто они у неё были накачаны силиконом, указывала своим красным ногтем в сторону окна, в отдаленный правый угол, где никого не было. И стулья там были выложены на крышки столов, немытыми, белесыми от грязи, ножками вверх.

На ходу, засовывая мятую «пятисотку», незаметно протянутую ей гостем, в карман цветастого полотняного фартука, администраторша обогнала посетителей, сняла стулья с крышки стола, сорвала несвежую скатерть, бросила её на пол, мигом постелила новую, в голубую мелкую клеточку, принесенную с собой на роскошном, широком плече. Расставила тарелки с миленькой розочкой посередине, разложила вилки, ножи, шустро протерла полотенцем два фужера на высокой ножке, плюхнула в центр стола вазочку из дешёвого китайского фарфора с грустной, выцветшей, пластмассовой веточкой можжевельника, на середину столика.

Молодой человек был похож на художника: свободные потертые джинсы, рубашка в клетку и длинные волосы, собранные резинкой в «хвост». Выразительное, с тонкими чертами, лицо, длинные, неспокойные, с тонкими, музыкальными пальцами, руки. Он был чист, ухожен и душист.

– Конечно, конечно он женат – решила «администраторша».

А вот подружка его ей не понравилась: вроде бы, как у всех, все на месте – нос, губы, глаза, а личико простенькое. Не выразительное. Не ухоженное. Провинциальное лицо. Деревенское какое-то.

– Как же такой красивый мужчина смог такую девушку… Он перед ней вовсю распинается, а она сидит себе да молчит, как рыба в пироге! На жену непохожа, волнуется, салфетку мнет, вилку уронила, пришлось поменять. И не похоже, что замужем! Замужние, если в загуле, то не так себя ведут. Еще и в вещах "китальянских"… Особенно джинсы. В Москве такие уже лет пять не носят. И где он её подобрал? А ухаживает- то как! А смотрит-то! Глаз не сводит с нее! Может – любовь? Ох, бывает ли она, эта любовь. Особенно среди нынешней молодежи. Включила караоке по просьбе гостя, за дополнительную плату. И пошла восвояси додумывать свои предположения и домыслы.

Услышав знакомую мелодию, ужинавшие престарелые гости напряглись и прекратили жевать. Вечер обещал стать необычным и непредсказуемым.

Молодой человек встал, полистал каталог с песнями и тихо запел:

«Кто был охотник? Кто – добыча?

Всё дьявольски – наоборот!

Что понял, длительно мурлыча,

Сибирский кот? Сибирский кот…»

Пожилая пара, собравшаяся уже уходить с ужина, безмолвно присела на своё место, взяв друг друга за руки. У парня был настоящий талант. Он пел. Пел с душой и откровением. Как будто сам написал эти слова, а не Марина Цветаева…

Старушки беззвучно зарыдали. Старички доставали из своих глубоких карманов залежавшиеся носовые платочки, прикладывали их к глазам своих «избранниц» и тоже грустили.

Нина Карловна легким шагом подошла к молодому человеку и запела вместе с ним. На октаву выше:

«Все передумываю снова,

Всем перемучиваюсь вновь.

В том для чего, не знаю слова,

В том для чего, не знаю слова.

Была ль любовь?.. Была ль любовь…»