Читаем Деньги онлайн бесплатно

  Человек живет настоящим. Только, к сожалению, это настоящее часто приходится на прошлое. Сам же, вдруг, внезапно оказывается в будущем, где он уже совсем взрослый, можно сказать — старый, немощный и даже одинокий. Как же так? Еще позавчера в школу ходил, вчера — институт заканчивал, сегодня — работал, работал, работал, а теперь — одной ногой, можно сказать, в могиле. Или даже двумя ногами. Это и называется жизнь.

  Тойво встряхнул головой, словно отгоняя наваждение, и медленно поднялся с колен. Под могильной плитой осталась та, ради которой он жил еще сорок лет, та, ради которой он бы отдал эти сорок лет. Лотта. «Радость моя, ты прости, что я горе твое».

  Товарищи из КГБ его ждали и не торопили. Видели они его слезы, слышали его слова — Тойво это не интересовало. Здесь, на старом финском кладбище Выборга, он позволил себе стать самим собой. И до самой гостиницы Англетера он будет самим собой. Только потом сделается опять Джоном Хоупом, чтобы выехать прочь из Советского Союза и больше уже сюда никогда не вернуться.

  - Прощай, радость моя, - прикоснулся он рукой к могильной плите. - До встречи. Недолго тебе осталось меня ждать. А я уж задерживаться больше не буду.

  Тойво медленно пошел к выходу, махнув поджидающему его товарищу Алексею: сейчас поедем. Уже выйдя за ограду, он остановился, обернулся назад, словно что-то припоминая.

  - Еще несколько минут, - сказал он Кочнову. - Еще кое-что надо сделать.

  Эти слова он проговорил как-то быстро, можно сказать — бегло, по-русски. Да и сам весь, будто подобрался, сразу же сделавшись, словно бы опасным. Алексей мгновенно оценил произошедшую перемену и напрягся, обменявшись взглядами со своим начальником. Что можно было ждать от интуриста? Выхватит поднятый с могилы замаскированный под камень пистолет? Начнет стрелять, а сам побежит в сторону финской границы?

  Тойво что-то прикидывал, сравнивая одному ему известные ориентиры. Наконец, он покачал головой, словно соглашаясь с чем-то и махнул комитетчикам рукой: сейчас-сейчас. А сам подошел к раскидистой елке, стоявшей за оградой кладбища возле самой канавы. Вообще-то, елка была раскидистая только с высоты человеческого роста. Нижние ветки были давно обломаны, возле самого ствола на двух камнях лежала черная от сырости доска. Вероятно, когда-то здесь устроили скамейку, чтобы отдохнуть после посещения кладбища. Или — перед посещением оного. Или — вместо.

  Возле елки снега не было совсем, так что подойти к ней можно было легко и просто. И, приблизившись почти вплотную, помочиться на ствол и на корни. Что Тойво Антикайнен и проделал, поразив этим самым Кочнова, Алексея и водителя с розовыми ушами до глубины души.

  - Чуть было не забыл, - объяснил удивленным комитетчикам финский канадец, оправляясь.

  - А это еще зачем? - спросил Борис Иванович.

  - Если у вас есть враг, - снова косноязычно по-русски заговорил Тойво. - Я имею ввиду: настоящий враг. Такой, чтобы имелся выбор: либо ты — либо он. Но все равно который и после уничтожения все равно остается врагом, чтобы вы сделали на его могиле?

  - Кучу бы наложил, - сразу же отозвались розовые уши.

  - Ну, если враг, который не достоин никакого уважения, презираемый и после смерти — тогда, пожалуй, можно и кучу, - согласился Алексей. - Или пописать на могилку, как Вы на эту елку.

  - Ну, значит, все правильно, - сказал Антикайнен и, опять повернувшись к дереву, сплюнул, проговорив. - Жаль, нет такой силы постичь всю глубину моей ненависти к тебе, Мищенко.

  Алексей выразительно посмотрел на своего начальника: странный старикан, с деревом разговаривает. А Кочнов никак не отреагировал на этот взгляд. Он много чего повидал на своем веку, поэтому нисколько бы не удивился, если бы в корнях этой ели когда-нибудь мог обнаружиться истлевший человеческий скелет. Как там назвал его интурист - «Мищенко»?

  Тойво вернулся в казармы после своей «отсидки», и никто не пытался смотреть на него искоса, как на красного командира, запятнавшего честь мундира — «просто так у нас не сажают»! То ли косых в то время не было, то ли дело «Револьверной оппозиции» считалось правым, как таковым. В общем, курсантско-преподавательский состав продолжал дышать ровно.

  Все ссадины и синяки, полученные во время следствия от латышских чекистов, зажили, паспорт гражданина Российской Федеративной Республики лежал в нагрудном кармане, можно было жить дальше. Но дальше жить не хотелось. По крайней мере, так жить. И тут жить, в России, не говоря уже о Финляндии — вообще не моглось. Хотелось к синему морю, белому песку, чтобы рядом всегда была милая девушка Лотта.

  Однако вместо милой девушки Лотты нагрянул живой и невредимый Отто Куусинен. Он пережил все покушения на себя, пережил обвинения в контрреволюции, забил на подпольную деятельность и, будучи в Питере, готовил переезд в Россию всей своей семьи.

  Они встретились в маленькой кофейне на Сенной площади, долго и как-то радостно жали друг другу руки.

  - Все пошло не совсем так, как должно было, - сказал Отто.

  Тойво понял, что его старший товарищ имеет ввиду ужасную бойню, устроенную «Револьверной оппозицией».

  - Никакой стрельбы не подразумевалось, - словно оправдываясь, добавил он. - Они должны были просто отжать деньги — вот и все. Экспроприировать экспроприаторов, как любил говорить товарищ Вова Ленин.

  Тойво понимал, что любые вопросы, касающиеся перераспределения денег, организовывают люди, которым хорошо известна природа происхождения всех этих денег. В данном случае среди организаторов могли быть как наши — те, что с Куусиненом, так и не наши. Во втором случае просматривалась зловещая фигура Маннергейма. Любопытно.

  - Полагаю, речь идет о части средств, изъятых нами с банковского хранилища?

  У Антикайнена почему-то язык не поворачивался сказать, что все эти деньги были добыты при его непосредственном участии. Вероятно, потому что достаточно большую сумму он по непонятным причинам сокрыл и от товарищей, и от врагов. Лишь два человека знали об этом: он и спортсмен Пааво Нурми. Ему не хотелось вспоминать события двухлетней давности, боясь, что каким-то образом проницательный Куусинен догадается, что Тойво сдал в партийную кассу не все.

  - Ну, не стоит скромничать — это ты добыл нам все, что должно было уйти Таннеру и Манергейму, - сказал Отто. - И тебя же первого за эти деньги закрыли в кутузку. Не подозрительно?

  Часть партийной кассы, которой принялись распоряжаться по своему усмотрению братья Рахья, и была целью всей операции с «Револьверной оппозицией». Но пошло все по другому сценарию.

  Куусинен выглядел удрученным.

  - Позволь, - догадался, наконец, Тойво. - Так деньги у Рахья все-таки пропали? И пропали неизвестно куда?

  Отто несколько раз кивнул головой в полной задумчивости.

  - Буржуи? - спросил его Антикайнен, намекая на Маннергейма и компанию.

  - В том-то и дело, что нет! - ответил Куусинен. - Деньги ушли какой-то третьей стороне. Можно, конечно, предположить, что Таннер пускает нам пыль в глаза. Но на самом деле они не при делах — это мы знаем теперь наверняка. Также, как и они теперь знают, что мы остались в дураках. Какой все-таки этот Рахья идиот — вывел из оборота такую сумму, чтобы только иметь возможность распоряжаться ей по своему желанию!

  Какой из братьев Рахья подразумевался — Тойво не стал переспрашивать. Он внезапно вспомнил лицо человека из окна соседней с Элоранта квартиры. Эстонский мистификатор, Тынис, не мог появиться там случайно. Или, все-таки, мог?

  Если изначально предполагался обыкновенный бандитский захват денег, которым должны были заняться вполне опытные парни, то отчего же они пошли в такой разнос? Зачем стрельба, зачем столько ненужных и случайных жертв? Тойво знал всех «револьверных оппортунистов», но ни за кем не замечал каких-нибудь садистских наклонностей.

  - В принципе, для Партии это не смертельно, это оказалось смертельно для людей, - продолжал говорить Куусинен. - Предположить, что таким вот образом Рахья, или кто другой попытался закрыть растрату — так смысла в этом вообще никакого. Но если деньги ушли — а никто из стрелков их не забрал — они обязательно должны где-то всплыть.

  С этим Антикайнен был согласен, такое дело могла провернуть только организация. Одиночке не потянуть. Ну, а если в организации появились какие-то неизвестные фонды, значит, нужно найти им объяснение, или, хотя бы, совершить хитрый отвлекающий маневр.

  - Если в этом замешан кто-то из нынешних вождей, то скоро следует ждать события, которое может отвлечь на себя все внимание, - заметил Тойво.

  - Правильно. Будет мятеж. С платформой, требованиями, идейной подоплекой, но совершенно бесцельный, - согласился Куусинен. - С помощью этого мятежа можно, не отвлекаясь на новую революционную деятельность, прибрать к рукам всю власть. У кого банк — тот и банкует. Был Ленин — станет кто-то другой.

  - Сталин?

  - Может быть, но тут же и Яша Свердлов, опять же — Дзержинский, товарищ Троцкий, да и целая банда еврейчиков. Каждый может на себя одеяло потянуть.

  - Но у них же царское золото в резерве! - разговор о видных деятелях начал утомлять Тойво. Он не желал ни с кем из них иметь никаких дел, даже косвенно. Ему хватило общения с Глебом Бокием.

  - Царское золото взял Колчак, спрятал его в Японии, те его тотчас же сперли и принялись за государственное развитие: зомбирование населения, промышленный шпионаж и расширение территорий. Японское чудо, а потом корейское чудо и далее китайское чудо.

  - Чудны дела твои Господи!

  Тойво ощутил, что какую-то правильную мысль он сейчас потерял, что-то очень важное упустил. Вот только что? Проклятые японцы.

  - А что мне делать с этим теперь-то? - он вытащил из нагрудного кармана свой паспорт, открыл и прочитал. - Тойво Иванович Антикайнен.

  - У меня тоже есть, - кивнул головой Куусинен. - Отто Иванович Куусинен.

  «А я Кустаа Иванович Ровио», - подумал в Москве товарищ Ровио.

  «Меня зовут Эдвард Иванович Гюллинг», - дунул на мыльный пузырь Гюллинг, нежащийся в ванне дома на Каменноостровском проспекте.

  «Ко мне можно обращаться: Адольф Иванович Тайми», - мысленно представился Тайми.

  «Оскари Иванович Кумпу, к вашим услугам», - приснилось Оскари Кумпу, отдыхающему после наряда в роте.

  Вероятно, паспортист решил всех финнов представить братьями по отцу. Отец-то у пролетариата один на всех: или Карл, или Ильич. Вот блин, отчего же они Ивановичами получились? Паспортиста, подлеца, конечно, расстрелять, но, как говорится, что написано пером, то уже не вырубить топором.

  Так и остались все финские коммунисты Ивановичами.

  - Ничего страшного, - успокоил Антикайнена Отто, убирая свой паспорт в карман. - Поедешь в Финляндию — паспорт спрячешь в надежном месте. Там тебе Советские документы ни к чему, там они силы не имеют, а мы, стало быть, там вне закона. Так будет всегда.

  - Эх, жизнь — жестянка! - вздохнул Тойво. - А в Финляндию меня выпустят?

  - Да хоть завтра! - даже обрадовался Куусинен. - Увольнительную тебе на неделю справим — оденешься чухонцем и через границу прокрадешься. Там теперь нашего брата — хоть пруд пруди. Нелегалы.

  Антикайнен, конечно же понял, кого имел ввиду его старший товарищ, когда про братьев говорил - «Иванычей», конечно же. Его донельзя порадовала перспектива навестить свой фатерлянд, но вместе с этим он опять слегка опечалился: что-то важное от него вновь ушло, что-то, заслуживающее внимания.

  С визитом на родную землю не надо было затягивать, потому что осень уже отплакалась всеми своими осенними дождями, того и гляди — снег выпадет. А снег — это следы. Снег — предатель контрабандиста, снег — соратник пограничников.

  - Знаешь, Отто, я тебе что-то непременно должен был сказать, какую-то важную вещь — вылетело из головы, хоть убейся.

  - Ладно, навестишь Лотту, отдохнешь после трудов твоих праведных, глядишь — и вспомнишь. Никуда от нас события не денутся. Они нас опережают.

  Антикайнен понимал, что сейчас Куусинен находится в состоянии некой прострации. Работать на Советскую Россию и жить в ней — это две разные вещи. Как говорили эмигранты, потягивая дорогие напитки на дорогих курортах: такую Родину лучше любить издалека.

  Только на нынешнее состояние своего товарища Тойво и списывал некоторую беспомощность в правильном анализе ситуации с пропавшими деньгами. Куусинен никогда не жил в России. Уклад жизни здесь вряд ли вписывался в какие-нибудь нормы, «Everyday — Monday», как говорят в таких случаях англичане. И дело здесь не в том, что порядка мало, либо недостаточно разумности — в Голландии, например, порядка вообще никакого, а о разумности там и не помышляют — дело в отношении между людьми.

  Отто с удивлением отмечал, что в обществе преобладает какая-то рабская зависимость: рабы всегда ропщут, основное их желание — не обрести свободу, а сделать так, чтобы у другого раба было хуже, а у себя самого, соответственно, лучше. Его поразила бытовавшая пословица «Подними раба с колен — и получишь хама». Ныне хамов развелось столько, что «нехам» - это уже белая ворона, это тот, от которого следует избавиться любыми способами.

  Независимо оттого, что случай с «Револьверной оппозицией» произошел во время, когда его в России еще не было, теперь должен найтись способ взглянуть под другим углом на результаты расследования. Потом можно и поразмыслить, откуда ветер дует.

  - Значит, ты думаешь, все дело в перераспределении власти? - спросил Тойво.

  - А ничего другого в голову и не приходит, - ответил Отто.

  Вообще-то очень логично: в политике деньги нужны не для обогащения. В политике деньги нужны для получения власти. Антикайнен с этим был согласен. Вот только что-то не совсем логичное смущало его. Никак не удавалось понять — что?

  Увольнительную на неделю в город Тойво получил тем же днем. Комендант предупредил: в городе не безобразить. Антикайнен кивнул: яволь. В городе он ничего ловить не намеревался.