Читаем День рождения онлайн бесплатно

День рождения

Роман известного башкирского писателя Яныбая Хамматова написан на документальной основе и посвящен короткой, но яркой жизни Героя Советского Союза, гвардии лейтенанта Миннигали Губайдуллина, который в годы Великой Отечественной войны закрыл своим телом амбразуру дзота, повторив бессмертный подвиг Александра Матросова.

Яныбай Хамматович Хамматов

Романы / Проза

Annotation

Яныбай Хамматов

Часть первая

III

VII

VIII

XII

XIII

XIV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

Часть вторая

III

VII

VIII

XII

XIII

XIV

XVI

XVII

XVIII

XIX

notes

Яныбай Хамматов

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

роман

Перевод с башкирского А. Скалона.

Часть первая

— Миннигали! Вставай, сынок! Смотри, уже рассвело!

Мать чуть тронула за плечо свернувшегося калачиком сына, и тот мгновенно вскочил. Сквозь сон он одевался, заправлял холщовые штаны в длинные шерстяные чулки, обувал и подвязывал стоптанные лапти и все никак не мог окончательно проснуться.

Мать с нежностью смотрела на сына.

— Атай^[1] не приходил еще из пожарки? — спросил Миннигали.

— Твой атай уже приходил, перекусил и снова убежал па работу. Все смотрит, не загорелось бы где. Ветер на дворе.

— Мальчишки надоели, вечно дразнят: «Сын пожарника, сын пожарника!..» Разве не может отец перейти на другую работу?

— Да ты что, сынок! — Малика всплеснула руками. — Как можно стыдиться работы? Всякая работа требует уважения. Отец твой охраняет народное добро, сил пе жалеет. Это дураки болтают, что пожарники знай себе спят целыми сутками и делать им нечего. — Мать, обычно спокойная, мягкая, на этот раз даже вспылила: — У кого на две руки одна работа, а у твоего отца — сто! Он и за лошадьми ходит, и арбы, сани ладит, и сбрую починяет. Всю жизнь работает без передыху… На свое хозяйство времени не хватает! Не ценят люди добро, распускают свои дурные языки… Не слушай их, сынок!

Миннигали был уже не рад, что завел такой разговор. Он умылся водой из кумгана и, спрятав лицо в вышитое полотенце, проговорил смущенно:

— Ладно, эсекей^[2], ладно. Это же не я так говорю, а мальчишки! Не сердись, я больше не буду всякие глупости повторять…

Отходчиво материнское сердце. Ласковые слова сына сразу успокоили Малику.

— Ой, что же я без толку стою, разговариваю с тобой! А ну, быстро за стол, завтракать пора!

— Не надо, мама. Я и так опаздываю. Там все вместе поедим. Надо хлеб молотить!

— До гумна вон какая даль! Опоздаешь к чаю, так и будешь, что ли, голодный целый день? Немного же ты наработаешь!

— Вот я и тороплюсь, эсей^[3]. Мы договорились быть там до завтрака. Ты же сама всегда говоришь, что мужчина должен держать свое слово. Как я буду смотреть в глаза заведующему током?

— Так-то оно так, сынок, а все же я буду спокойнее, если ты хоть немного поешь.

Миннгали, уступая матери, на бегу залпом выпил чашку чая, надел латаный-перелатаный отцовский чекмень, схватил приготовленный с вечера узелок с едой и выбежал на улицу. У ворот он обернулся и помахал матери рукой:

— Мама, приду поздно! Ты знаешь, у нашей школы задание — убрать там весь хлеб!

— Ладно, сынок, беги!.. Старайся, смотри!.. Хорошо работай!.. — кричала вдогонку мать через открытое окно.

Миниигали уже шел быстрым шагом вдоль домов,

— Эй, Гибади! Выходи! Ты что, спишь?

— Иду!

На крыльце показался Гибади, одноклассник Миниигали, сын Файзрахмана Хаталова.

Миниигали торопил:

— Скорее, Гибади, а то опоздаем!

А Малика, стоя у окна, все смотрела им вслед, пока они пе скрылись из глаз. «Мальчишки, желторотые птенцы… А ведь придет время, и у них окрепнут крылья, и они улетят из родного гнезда», — с грустью подумала она.

Малика любила мечтать о будущем своих сыновей. Ей, как и всякой матери, хотелось, чтобы было оно у ее сыновей светлое и счастливое. Вот и теперь, проводив Миннигали, думала она об этом, а сама тем временем управилась с домашними делами, подоила корову и пошла па ферму, где ждала ее колхозная работа.

Много селений па белом свете, и у каждого своя история, своя судьба. Аул Уршакбаш-Карамалы расположился в широкой долине Карамалипских гор. От сильных зимних ветров с юго-востока его прикрывают три горы: Мулла, Эйерле и Кызыл Яр. С западной стороны подступает Булунбаевский лес, в котором вековые дубы соседствуют со стройными липами и белеют стволы берез, а по низинам буйно цветет весной черемуха.

Небольшая, но звонкая речушка Уршакбаш делит аул на две части, словно бы из озорства хочет разъединить земляков на жителей той и этой стороны, чтобы сталкивать их друг с другом, ссорить. По левому берегу раскинулась Арьяк, что значит «противоположная сторона», по эту — Бирьяк, «эта сторона».

Так и живут веками люди… одни на той стороне, другие на этой. Когда-то арьяковцы и бирьяковцы поднимали шум из-за каждой пустяковины. Снесет в весеннее половодье бурная река мост — ссора; наступает лето — пора делить покосы и пастбища, и опять ссора, до стычек доходит. Ну, а уж если полюбит какой джигит^[4] девушку не своей стороны — тут не миновать драки на всю деревню.

Правда, так было раньше, до революции. Как смахнула революция баев всяких, мулл и купцов, специально для своей выгоды сеявших раздоры среди бедняков, чтобы еще больше пота из них выжимать, так и пришел конец беспричинной вражде.

Потом и колхоз образовался «Янги ил». На стороне Арьяк расположилось колхозное правление, здесь же и сельсовет, а на стороне Бирьяк, почти на самом берегу реки Уршакбаш, открыли клуб. Чуть повыше в четырех деревенских простых домах разместилась школа. А вот через несколько домов от — школы, в конце переулка, живут Губайдуллины.

Дом у них пятистенный, крытый, как и у соседей, соломой.

Во дворе хлев для коровы, за плетнем — огород для картошки, за ним — дорожка, ведущая к роднику, который выбивается прямо из-под обрыва, почти у берега реки.

Вода в роднике прозрачная, холодная и вкусная. Сюда за водой приходит вся деревня.

Ни предки Губайдуллиных, ни сам Хабибулла с семьей почти никогда не болели и считали, что здоровье — в чудесной силе родниковой воды. Но и это не самое главное. Если бы не родник, неизвестно, как повернулась бы жизнь Хабибуллы, встретил бы он свою Малику или нет…

Ему уже пятьдесят, но он до сих пор помнит, как здесь, у родника, впервые увидел свою будущую жену…

Это был прекрасный солнечный день, когда Хабибулла вернулся в деревню из Уфы, куда ездил по делам. Он спускался к реке поить лошадь и увидел у родника незнакомую красивую девушку, а подойдя ближе, с удивлением узнал в ней Малику, дочь старого Загидуллы.

И когда она успела так вырасти и похорошеть?

Восхищенный парень стал как вкопанный, за ним мотала головой и позвякивала удилами лошадь.

Хабибулла до сих пор помнит, как он тогда любовался Маликой, как влажно и тепло дышала ему в затылок лошадь… Вот Малика вскинула на плечо коромысло с полными ведрами и пошла по мосткам на другой берег. Она была уже далеко, когда Хабибулла опомнился и крикнул:

— Малика, здравствуй!

Девушка уже была на другом берегу, но она обернулась, улыбнулась и только потом пошла по тропинке через густой кустарник.

А Хабибулла стоял и смотрел, как вдоль берега, покачиваясь под тяжелым коромыслом, идет Малика, дочь старого Загидуллы…

После этой встречи Хабибулла часто ходил к роднику — под всякими предлогами. И хоть каждый день встречались девушка с парнем, но не смели они смотреть друг другу в глаза.

Однако к концу второй недели терпение у Хабибуллы иссякло. Он еле дождался появления девушки у родника и, когда она наконец пришла, решительно подошел к ней. Он не мог больше молчать, ему нужно было сейчас же признаться в своих чувствах, сказать, что любит ее. Но Малика не дала ему Вымолвит! и слова:

— Агай^[5], не надо… Мы не должны больше встречаться…

— Но со стороны можно, наверно, смотреть на тебя?

— Нельзя.

— Я сватов к тебе пошлю, что скажешь?

— Опоздал. — Малика огляделась по сторонам, чтобы убедиться, что их никто не подслушивает. — Меня уже сосватали вчера вечером, и калым уплатили…

От этой новости парень опешил, долго не мог вымолвить ни слова, но, когда девушка отошла от родника, крикнул ей вслед:

— Тогда я тебя украду. Все равно украду!..

Похищать Малику не пришлось: ее жених ушел на японскую войну и больше не вернулся, и тогда Хабибулла послал к девушке сватов. Они поженились. Все их хозяйство состояло сначала из лошади и безрогой козы. Но молодые любили друг друга. Одно их огорчало: дети у них не выживали — рождались и умирали в младенческом возрасте.

Хабибулле шел уже тридцать второй год, а Малике исполнилось двадцать восемь лет, когда появился у них сын. Вслед за первым родился второй. Принимала его повивальная бабка. Она подняла мальчика и, внимательно осмотрев, воскликнула:

— Оба ваших сына родились в хорошие дни! Аллах неспроста даровал вам их. Особенно этот… живой и шустрый будет. У него на макушке два вихра! Значит, ему суждено две жизни прожить. Будет он у вас или ученым человеком, пли славным батыром! — С этими словами бабка завернула мальчика в пеленки и вручила матери: — Назовите его Миннигали. Будущему батыру или ученому такое имя должно подойти.

Родители и без того рады сыну, но, разумеется, им приятно было такое пророчество.

— Пусть будет Миннигалп. Пожелай нашему сыну здоровья, — согласились они с повивальной бабкой.

Предсказания ее оказались верными. Оба сына росли здоровыми, сильными и трудолюбивыми. Тимергали, окончив семилетку, вместе с двоюродной сестрой Фатимой уехал в Стерлитамак в культурно-просветительное училище. Миннигали походил на отца, а лицом больше напоминал мать, был такой же красивый. Но ростом и силой братья пошли в отца. Отцовским был у них и характер: за что ни возьмутся, все спорится в их руках.

…Лоб у Миннигали был выпуклый, выступал вперед, и оттого казалось, что голова у него как бы разделена надвое. Мальчишки с улицы Арьяк прилепили ему обидные прозвища, дразнили и «поперечной головой», и «двухлобым», а иногда по-дружески звали его просто «лоб». Но он виду не подавал, что это задевает его, иначе они еще больше будут дразниться. А потом и вообще перестал обращать внимание на их насмешки.

III

От самого дома мальчики бежали, а когда поднялись на гору и запыхались, сбавили шаг.

Свежий ветер обдувал разгоряченные лица. В таинственной тишине, вызывавшей в душе ребят какую-то неизъяснимую радость, вставало из-за Карамалинских гор солнце. Долина была наполнена сизой дымкой. Горизонт алел, словно украшенный праздничными флагами.

Красота родной земли рождала отзвук в душе Миннигали. В другое время он остановился бы полюбоваться открывающейся картиной утреннего пробуждения гор, но сейчас надо было спешить.

Они сбежали с проезжей дороги на тропинку, петлявшую в пожухлой осенней, траве. Летом — Миннигали помнит это— вокруг росла пышная трава с рассыпанными по ней цветами. Теперь трава пожелтела и полегла, цветы повяли.

Тропинка свернула в овраг; здесь деревья еще не облетели и местами березы и осины сохранили на ветвях зеленые листья, а трава была по-летнему свежей и пышной.

Миннигали некоторое время шел молча и потом задумчиво сказал:

— Сколько на свете всяких букашек-таракащек! У каждой своя жизнь, свои заботы.

— Как ты думаешь? Может, они между собой как-нибудь по-свОему разговаривают, а? Вот было бы интересно!

— Конечно, разговаривают!

— Откуда ты знаешь? — Гибади засмеялся.

— Знаю.

— Можно подумать, тебе сами букашки-таракашки рассказали! Придумаешь тоже!..

— Ну и что же, что не сами! Я по книжкам знаю. Недавно Тимергали принес такую книжку — в ней все написано. И про пауков написано.

— Не люблю пауков!

— Они знаешь какие интересные!

— Что в них особенного, скажешь тоже — пауки!

— Да, простые пауки… Да ты не читал. У них же все особенное! — И Миннигали начал расказывать о повадках пауков, как они добывают пищу, где живут, как размножаются.

— А самец, знаешь, боится самку и подходит к ней только когда она спит! — сообщил он под конец.

— Как же так? — удивился Гибади.

— А так! Если она не спит, она его близко не подпустит. Как увидит, так и старается сожрать… прямо рвет на части и пожирает!

— Ну, уж это вранье!

— Правда! В книжке так написано!

Через некоторое время Миннигали все-таки заколебался и внес поправку:

— Ну, может быть, не все пауки такие кровожадные. Их ведь много разных. Всякие бывают пауки — и большие, и маленькие. Дойдем до седьмого класса, тогда уж на зоологии про все узнаем.

В лесу было тихо. Только под ногами потрескивали сучья. У поваленной березы мелькнул заяц. Сначала он сидел на задних лапах и шевелил длинными ушами. Толстая верхняя губа у него тоже двигалась. Он понюхал воздух и подергал усами, будто улыбнулся и спросил сам себя: «Что здесь делают эти мальчишки?» Вдруг сверху на зайца упал лист, и зверек в страхе прыгнул в сторону и мгновенно исчез в зарослях лопухов.

Мальчики от неожиданности замерли и ждали: вдруг заяц снова мелькнет в кустах? Но заяц больше не показывался. Наверно, удрал. А может, затаился под кустами и следит оттуда за ребятами своими испуганными желто-карими глазами?

Гибади опомнился первым и дернул Миннигали за рукав:

— Бежим, ведь мы опаздываем!

Мальчики пустились бегом.

На поле женщины! жали хлеб, а школьники вязали снопы; подальше, под высокими скирдами, колхозники молотили рожь.

Бригадир улыбнулся, увидев подбежавших Миннигали и Гибади, сказал:

— Вы, оказывается, молодцы, умеете держать слово. А я думал: обязательно проспите…

Запыхавшийся от бега Миннигали спросил, едва переводя дыхание:

— Какую работу вы нам дадите?

— Вам? — Бригадир немного призадумался и потом позвал старшего на току: — Как думаешь, Гильметдин, вот этим джигитам можно доверить мужскую работу?

Подошел Гильметдин весь в пыли и в мякине:

— Можно было бы здесь оставить, да уж больно щуплые. Вон поздоровее парни и то не выдерживают. Это ведь хлеб молотить.

— Может, найдем что-нибудь полегче? — спросил бригадир.

— Нет у нас такой работы… чтобы молокососам играть. Пусть снопы таскают.

— А чем мы хуже взрослых? Мы не отстанем от них, — сказал Миннигали и сдвинул брови.

— Ишь ты! Ну ладно, тогда попробуйте. Миннигали пусть подает в молотилку снопы, а этот, — бригадир кивнул в сторону Гибади, — пусть обмолоченную солому скирдует.

Миннигали и не представлял себе, сколько силы и сноровки требуется, чтобы работать наравне с мужчинами. Только когда перемолотили половину скирды, он понял, какая это тяжелая и утомительная работа. Устали руки, заболела шея — ведь нужно было успевать схватить очередной сноп, сунуть его в прожорливую молотилку, повернуться за следующим, чтобы и его сунуть в крутящийся барабан.

Ныли плечи, хотелось есть. Он пожалел, что утром ничего но поел. Голова кружилась, и перед глазами стали появляться какие-то красные точки и круги. Тянуло остановиться, пусть барабан хоть немного покрутится вхолостую, но Миннигали продолжал работать — не хотел уступить машине.

Миннигали работал до обеда и остановился вместе со всеми. Пусть никто не думает, что он пришел сюда играть.

Во второй половине дня работать стало как будто легче, мышцы болели, но быстро размялись, и такой усталости, как до обеда, уже не было.

Но вот солнце стало багровым, день склонился к вечеру, наступили сумерки.