Читаем День Рождения онлайн бесплатно

В одном из торговых центров, похожем, как и все торговые центры, на огромный шкаф, по которому монотонно прогуливаются группы праздных покупателей, в одиночку, парами, с детьми и целыми семьями медленно перемещающихся от павильона к павильону, от одного магазина к другому, в шахматном порядке заполняя своими медленно парящими телами свободное пространство, я бегал за своей дочерью, которая выбрала именно этот способ передвижения в своем почти трехлетнем возрасте – лавируя и с трудом вписываясь в резкие повороты, и не всегда угадывая смены направлений.

Мою стремительную дочь остановила только детская площадка, внезапно оказавшаяся на ее пути. Она представляла собой большую шахматную доску, на которой были хаотично расставлены большие, почти в ее рост, пластиковые шахматные фигуры, и она стала с большим интересом увлеченно передвигать их в порядке, который был известен только ей самой. Это был, очевидно, творческий процесс. Он так ее увлек, что о беготне она забыла моментально. Переключилась, стало быть.

Игра любимой дочери – это потрясающее зрелище, которым я увлекся в полной мере, и уже почти отдышался от беготни. Она недолго была в одиночестве на этой шахматной доске, к ней вскоре присоединился еще один ребенок – мальчик, который тоже увлеченно начал двигать фигуры, не мешая моей дочери и другим детям, которые стали постепенно присоединяться к моей дочери и мальчику.

Затем подошел мальчик старше остальных и спросил меня как единственного взрослого на площадке:

– Можно, я расставлю все, как надо?

Так как он спросил у меня, то из вежливости я ответил ему:

– Попробуй, это же детская площадка.

Не мог же я ему запретить играть на детской площадке.

Он начал расставлять фигуры так, как они и должны стоять на шахматной доске перед самым началом игры. Сначала робко, переставляя в основном свободные фигуры, те, которые не были в руках других детей, потом увереннее и затем уже совсем нагло отбирая фигуры у малышей. Он продолжал расставлять большие пластиковые шахматные фигуры с быстро увеличивающейся маниакальностью одержимого надуманной идеей человека, считающего свой путь и свои действия единственно правильными. Другие дети поначалу поддавались его энергии и безвольно позволяли ему отбирать фигуры, затем некоторые сопротивлялись, мальчики в основном. Те, кто были с характером. Но мальчик с маниакальной шахматной идеей перфекциониста был крупный, силы были неравны, и фигуры в итоге были расставлены в идеальном порядке. Но на площадке он остался один, другие дети покинули площадку, а я увел свою дочь гораздо раньше финала. С возрастом я стал покидать некомфортные места или неадекватные события и людей очень быстро. Мир менять бесполезно, лучше найти другое комфортное место с приятными людьми.

Иногда я пытался разглядеть, что происходит на площадке, сидя в кафе, где мы расположились восполнить потерянные калории.

Так вот о чем я?

Я про идею, стандарты, правила и то, что мы иногда считаем единственно правильным. Остановитесь и посмотрите вокруг. Возможно, уже никого нет. Все ушли. Я про тех, с кем вы спорили, боролись за свою идею и доказывали свою правоту.

Не волнуйтесь, перед тем как написать эти строки, я задал этот вопрос себе и осознал, что часто бываю на месте это юного шахматиста.

Попробуйте остановиться, когда в следующий раз начнете целеустремленно расставлять шахматные фигуры.

И я не про шахматы, совсем…

Ребенок собирает свою жизнь по крупицам важных и трогательных впечатлений, храня по возможности даже предметы, порой бессмысленные для взрослых, но жизненно важные для ребенка.

Старая маленькая машинка, грузовик-бетономешалка, без колес и размером с ладошку маленькой девочки-малыша – это целый мир, вмещающий столько чувств и впечатлений, сколько не вмещает в себя звезд и планет Солнечная система.

Да, вся Вселенная встает на колени перед миром маленького ребенка с его маленьким, но беспредельным миром необъятной и безграничной души.

– Ба! Ба-ба-ба-бааааа!

Крохотная девочка сидела на руках бабушки и показывала ручкой куда-то в окно, призывая бабушкино внимание.

– Что, мой ангел? Что ты хочешь мне показать, мое счастье? Птички? Даааа, птички! Смотри, какие птички красивые!

Лучезарная бабушка, светящаяся от счастья, нежно, но бережно и крепко держа внучку в своих объятиях, радовалась своему и внучкиному счастью видеть птичек.

Казалось, в этот момент ничего не существовало, кроме них, в вагоне электрички.

Моя соседка справа прошептала:

– Ангелы…

Дед приехал на мой день рождения. Конечно, с подарком! С шикарным подарком. Велосипед! Но главным подарком был сам дедушка. Он приезжал очень редко, иногда только один раз в год. На мой день рождения. Я же его внук!

У него была другая семья. Другая жена, не мама моего отца. Поэтому он редко приезжал. Папина мама, моя бабушка, тоже жила отдельно от нас, но виделись мы чаще.

Мы все сидели на веранде и разговаривали. И тут как-то неожиданно моя мама сказала дедушке с претензией:

– Вот внук был в больнице, а дед не забрал внука-то! На метро повезли.

Лицо деда изменилось, он очень расстроился, не от слов матери, а от того, что не помог тогда, когда он был нужен.

– Что ж ты не позвонил? – спросил он, взяв меня за руку.

В его глазах были такая грусть и вина, что у меня навернулись слезы на глаза. Мне было так неловко за маму, за ее слова…

Я знал, что если бы моя мама позвонила деду, он бы приехал, обязательно! А я не мог позвонить, я был маленький, я даже не знал его телефона!

Мой дед сделал очень много для всех нас, всегда помогал, и мы до сих пор пользуемся тем, что он нам дал.

Он умер во сне. Говорят, так умирают те, кого любит тот, кто знает о нас все.

И только Ему решать, кто грешен, а кто свят.

Мы ехали на электричке из гостей. Из Солнечногорска. Это сейчас я знаю, что из Солнечногорска, а тогда я просто ехал поздним вечером из гостей с папой, мамой и сестрой.

В вагоне было холодно, мы сидели на деревянных сиденьях, одетые по-зимнему: в шапках, теплых штанах, шубах, варежках, а я даже в валенках. С галошами, конечно. Папа, я и моя старшая сестра сидели вместе на одном сиденье, а мама сидела напротив. Сестра смотрела в окно, папа читал газету, мама просто о чем-то думала. Но она не одна сидела напротив. Через пустое место посередине, на краю, напротив папы и наискосок от меня сидела женщина. Она была в черном. Черное пальто и меховая черная шапка, черные перчатки, юбка и сапоги. А еще у нее были темные глаза, наверное, черные. Освещение в электричках не очень яркое, поэтому ее глаза казались мне черными. Я не обращал на нее внимания, пока разглядывал все вокруг и просто смотрел, что читает папа и куда смотрит мама.

Но она смотрела на меня. Эта женщина. Пристально, долго, почти не мигая, прямо в глаза. И улыбалась. Как Мона Лиза на картине Леонардо да Винчи. Несмотря на то, что мне было мало лет, я видел эту картину, и она мне совсем не нравилась. Особенно эта улыбка…

Вот и сейчас я все больше и больше паниковал. А потом мне стало совсем страшно. Я ерзал на сиденье, нервничал и, когда совсем уже не мог выдерживать этот пристальный взгляд, чтобы привлечь внимание папы, спросил его шепотом:

– Папа, а почему тетя так на меня смотрит?

– Ну смотрит и смотрит, что такого? – ответил, совсем меня не успокоив своим ответом, папа.

– Папа спрячь меня, мне страшно! – как можно тише попросил я папу.

– Иди сюда, – папа, снисходительно усмехнувшись, посмотрел на меня, обнял правой рукой и спрятал за широко раскрытой газетой.

Ее взгляд. Мне казалось, что она меня гипнотизирует и что она сможет загипнотизировать маму, папу и сестру и потом забрать меня к себе, как Снежная Королева… От этих мыслей у меня даже навернулись слезы, и я еще сильнее прижался к папе.

Я понимаю сейчас, что, наверное, эта женщина просто смотрела на меня и по-доброму улыбалась. Возможно, я ей понравился и показался ей смышленым и симпатичным ребенком, глядя на которого она отвлеклась от каких-то других своих мыслей.

Возможно…

Надо верить детям, когда им страшно или что-то кажется. Для них это очень серьезно и совсем не понарошку, совсем…

Я помню эту сцену в электричке очень отчетливо, в мельчайших деталях, как будто она произошла вчера или даже сегодня вечером…

А может, мне действительно было чего бояться?

Папе поручили укладывать меня спать в новом доме там, где была кирпичная печка. Все взрослые играли в карты в старом доме. Приехали мой старший двоюродный брат, его мама (моя тетя), моя мама и старшая сестра. Карты – это была их страсть. Играли эмоционально, шутя и подтрунивая друг над другом.

Папа заснул моментально, а мне не спалось. Да и свет горел. Не потратил я к тому времени всех своих сил за день. Лежал и думал, что буду делать завтра, во что и с кем буду играть.

Лежа на спине и глядя в потолок, вдруг заметил, что из другой комнаты просачивается через дверь дым. Я начал изо всех сил трясти и будить папу.

– Папа, вставай! Дым! Папа! Пожар! Горим!

Отец проснулся, вскочил и побежал в другую комнату, я за ним.

Там была дверь печки, в которую кладут дрова, плита, на которой можно было готовить и сушить дрова, и другие вещи, например, ботинки, если дрова в печке выгорели дотла и она уже остывала.

Пламя вырывалось как раз из ниши плиты и уже лизало потолок комнаты. Он стал серо-черным, но не загорелся. Папа очень быстро схватил ведро с золой, сбегал на улицу, выкинул золу на грядки и зачерпнул воды из бочки, стоявшей рядом с верандой. Добежав до печки, выплеснул всю воду на пламя и бегал так от бочки к печке, выливая воду, пока пламя не погасло. Потом погасшие дрова и еще что-то, что осталось, побросал в ведро, полное воды. Пока он все это делал, я стоял на веранде и пытался докричаться до игроков. Все сбежались и долго обсуждали, что произошло. В этой суматохе от переживаний я заснул. Моментально. Даже не помню где. Наверное, где-то прилег, и папа меня переложил в мою кровать. Силы мои за день иссякли от такого яркого, во всех смыслах этого слова, события.

Что же произошло? Оказалось, что мой старший двоюродный брат, пока папа уже спал, а я за ним приглядывал, решил подкинуть дров в уже погасшую печку. Он не обратил внимания, что папа положил дрова и ботинки сушиться, и закрыл задвижку, чтобы тепло не уходило. Дрова уже прогорели полностью, и дым по трубе не пошел бы. Сделав, как он считал, все правильно и «позаботившись» о нас, довольный, пошел дальше играть в карты в старый дом. Поленья, которые он положил в печку, горели отменно, очень быстро нагревая плиту, на которой сохли дрова и папины ботинки, которые и вспыхнули от жара плиты…

Утром я разглядывал обугленные головешки и черные каблуки папиных ботинок, плавающие в ведре.

Ботинки, кстати, были новые, папа их надел всего один раз…

В тот замечательный день, когда мы с ним родились снова…

Папа уехал на работу. На даче из мужчин был только я. Зашел сосед.

– Отец дома? – спросил он.

– Нет, он в городе.

– А рубанок дашь?

– Вам какой? – спрашиваю его, предполагая, что он понимает, что собирается им делать.

– Что значит – какой? Ну… рубанок! – настаивал сосед.

Я понял, что спорить или объяснять бесполезно, и провел его к хозблоку, где отец хранил инструменты. Прошел к одному из сундуков, где хранилась столярка, открыл и, показав рукой на восемь видов рубанков, лежащих сверху в ряд, спросил с ударением на втором слове:

– Вам какой?

– Э-ээээ… – протянул сосед в растерянности и недоумении.

– Вы что собираетесь делать? – спросил я с ударением на слове «что».

– Да мне забор… Ну… Эти, как их… – совсем залепетал сосед.

– Штакетник у вас, короче строгаем или фаску снять и подровнять? – уточняю.

– Строгать, – наконец-то конкретизировал сосед.

– Нате, – протягиваю ему два: обычный металлический и полуфуганок. Дашь ему фуганок – не поймет, зачем такая дура.

– А зачем два-то?

– Ну вот, здрасьте! – говорю про себя.

– Этим доведете поверхность, а этим подровняете. Вам забор ровный нужен по длине штакетника, да? – пытаюсь спокойно объяснить.

– Ну да… – вроде стал понимать сосед.

– Тогда два.

– Спасибо!

– Пожалуйста!

– Когда отец-то будет?

– В субботу.

– Я успею, верну.

– Естественно.

Следует учесть, что мне было двенадцать… Ему – лет сорок…

Перемена. Я подхожу к парте, где уже сидит Андрюха, размышляет о чем-то высоком и смотрит вдаль. В спину своим убегающим мыслям.

– Ты читал? – спрашиваю его.

– Не-а! – отвечает он и продолжает смотреть в никуда.

Проходит минут пять, за которые я успеваю достать учебники, дневник и нарисовать что-то в своей тетради.

– Мих. А ты читал? – спрашивает меня Андрюха.

Он был спокойный, уравновешенный отличник, из тех, кто не зубрит и очень нравится учителям своей внешней отрешенностью гения. Друг мой, закадычный.

– Да, два раза. И фильм смотрел, – отвечаю ему.

Фильм показывали по телеку. Он нравился моим родителям, и потому я смотрел его вместе с ними. А книгу я прочитал два раза просто потому, что люблю читать. Да и книжка неплохая была, интересная.

– Мих, расскажи, что там, а? А то, если вызовет, я вообще не знаю, что соврать, – надавил мне на жалость Андрюха.

– Ладно, – говорю.

И рассказываю ему краткую версию книги и фильма.

Звонок на урок. Все расселись. Заходит литераторша, вредная, как черт, и такая же красивая. И начинает нам что-то про родину и про подвиг рассказывать. Рассказала и говорит, что настало время проверить домашнее задание. И носом своим, в очках, воткнулась в журнал.

Смотрела, смотрела и высмотрела, Шапокляк, мою яркую фамилию. Видимо, нравится ей моя фамилия и не нравлюсь патологически я.

– Краснов! К доске! – противно пропищала, подзывая меня «на Голгофу».

– Вот смотри, – говорю Андрюхе. – Я ей отвечу, а она мне два впаяет и еще скажет, что я ни фига не читал. А потом тебя позовет. Ты ей кратенько про родину и подвиг споешь, по-своему мою краткую лекцию про книгу перескажешь и получишь свою обычную пять.

Андрюха начинает уже потихонечку ржать и говорит мне:

– Давай, я ставлю на то, что она меня либо не вызовет вообще, либо у нее настроение хорошее и она тебе три поставит, а мне четыре. Идет?

– Да! На сырок, глазированный! – предлагаю ему пари.

– Идет! – согласился Андрюха. Хотя по его глазам я понял: он уверен, что я выиграю это пари.