Читаем День последний онлайн бесплатно

столи

^лго^нимок

день

последний

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

стоям&rO|*4HNOB

столи

^лго^нимок

день

++

последний

истерический ромли из жизи и XIV столетия

П_еревод с болгарского

ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО

ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ москвл 1955

Перевод Д. Г о р б о в а Послесловие С. Н и к и т и на

Переплет, титул и гравюры работы художника Л. Кравченко

Перевод сделан по третьему болгарскому изданию с изменениями, внесенными автором.

Дорогой памяти Костадина Чех• ларова — мудрого и вещего сердцем — посвящается эта книга

ПРЕДИСЛОВИЕ R ПЕРВОМУ ИЗДАНИЮ

В романе «День последний» отражена эпоха царя Иоанна-Александра до битвы при Димотике ( 1352) и переправы турок через Великий брод, то есть Дарданеллы ( 1354). Этот отрезок времени в известном смысле является последним днем нашей свободной жизни, прерванной наступлением турецкого рабства: после указанных событий появляются первые вечерние тени, и буря, до тех пор лишь предугадываемая и предчувствуемая, разражается над Балканами со страшной силой. Заглавие романа имеет характер- не только символический, но отчасти и вполне реальный: оно говорит о конце, о гибели, еще не наступившей, но уже предопределенной, подготовленной законами природы и истории.

Все это бурное, но' забытое прошлое я постарался воскресить в своей книге. Все лица, упомянутые в византийских хрониках или наших летописях, заняли свое место. Души людей, давно истлевших в могиле, и дух эпохи, имеющей теперь лишь историческое значение, ожили в мертвых знаках. Время было' суровое — и я его не приукрашивал; ничтожество и эгоизм правящих верхов представил не смягченными, не возвеличенными из уважения к титулам, которые выдвинули этих людей на авансцену истории. Я старался создать национальный исторический роман без ненужного воинствующего' национализма. Страдания народа накануне рабства, его творческий труд, семена, им посеянные, но не давшие плода, все это, я убежден, нашло здесь верное отображе-ние.

Место действия романа — вся Болгария. Я считал, что будет правильней выйти из стен Царевца ¹ и Трапе-зицы не только ввиду свойственной тому времени и характерной для него раздробленности. В дебрях вековых лесов, под соломенными крышами хижин, в боярских вотчинах и прониях, в темных кельях монастырей и скитов ведут неведомое или полуисторическое существование разбойники-хусары, отроки и парики, молчальники-исихасты, богомилы и странники по святым местам. Дух времени выразился в этих людях ярче и красноречивей, чем во всяких прахторах, примикюрах, протовестиариях и дуксах тырновского двора. Их души были средоточием предчувствий будущего; все они в равной степени и с одинаковой верой ждали чего-то такого, что наступит, неизбежно должно наступить — и все изменит в этом мире. Православные и еретики, мирные крестьяне и суровые хусары живут мыслью о боге, воздающем каждому по заслугам, носителе истины и правды; именно через это открывается им смысл всей тогдашней жизни и ее внутреннее значение. Центр тяжести переместился в низы. Хотя в Тырнове с прежним блеском властвует царь и средневековые связи все крепче привязывают людей к самодержцу, окружающим его великим боярам и соборной православной церкви, внизу, совершенно независимо от них, идет упорная тайная работа: там мечтают об установлении единства и согласия в государстве, о внутреннем мире в стране, об установлении единства и согласия между балканскими народами для отражения наступающих с юга агарян-турок. И получается, что не те, кто держит бразды правления, а неизвестные, лишенные власти — первые указывают путь спасения.

Конечно, я подчеркнул отдельные стремления, придал крылья желаниям и мечтам; историчеокие данные служили мне скорей вехами, чем шорами; датировка некоторых фактов изменена; второстепенные события, происходившие в разное время и в разных местах, сближены во времени и пространстве. Но в общем эпоха и события, люди и предметы показаны в своем подлинном виде, насколько мы можем представить его себе спустя шесть веков. Тем, кто ищет в историческом романе одной архео-

¹ Объяснение незнакомых слоо и названий дается под строкой соответствующих местах текста романа, а также в послесловИИ.

б

логии, популярного комментария к ^{учебнику ис}то^{рии или} _сплошного патриотического дифирамба, эта ^книг^{а при}д_еТСя, быть может, не по вкусу. Не ^скро^ нго ^{нередко я} стремился как раз к обратному: старался мжодат ^в°^з-можно уменьшить так называемую «при^{бавочную} стои^-мостъ» исторического романа, создав^{ая прежде всего} _оду_Шевленные образы живых людей, — таки^ ко^торы^е с небольшими изменениями могли бы ^{жить и среди нас} _{в Н}а_Ши д_Ни. Думаю, что этим я не погрешш ^{ни пр}от^ив исторической правды, ни против вечной п^равды ^жизни, _ВЧер_{а и} сегодня одинаковой, равно простой ^{и мн}°го^-ликой.

Я _стар_ался придать языку романа оттенок старины^, _п0л_ьзуясь — умеренно и не в качестве внешних сгатасга^-ческих украшений — малоизвестными словами ^и °^б°^ро^-_тами. Мне кажется, для внимательного читателя они будут понятны; поэтому я не приложил к сво^{ей книге} _Словаря. Воспроизвожу я и старинное произнош^ение _некоторых нарицательных и собственных имен, ^{а такж}с грамматические формы, ныне ставшие редкими.

Рождество 1931 г.

ЧАСТЬ

« ... Или парики и отроки. или какие-нибудь люди...»

Оряховская царская грамота

1. КОСТЕР В ЛЕСУ

На седьмом году своего царствования, после битвы близ крепости Руссокастро, царь Иоанн-Александр, как было договорено заранее, устроил в конце весны, вместе с императором Андроником, пышную свадьбу.

Целую неделю на берегах Тунджи возле СМ,рина шло царское пированье, с весельем и роскошью, давно не виданными ни у болгар, ни у византийцев. Как будто лившееся рекой вино смыло всю вражду и память о нанесенных ранах; в песнях, которыми обменивались обе стороны, звучали лишь радость и довольство. А только умолкали песни, тотчас начинались конские ристания, метанье копий или, по болгарскому почину, борьба нарочно доставленных владельцами-боярами из самого Загорья дородных отроков-горцев с сухими и жилистыми, как воловий ремень, греческими рыбаками. Как ни огромно было количество гостей, еще больше народу собралось без всякого приглашения — поглядеть да послушать, чтоб потом было что передавать из рода в род о двух царях, облобызавшихся в Георгиев день, после венчания красивых и разодетых, как куклы, новобрачных: десятилетней дочери Андроника Марии и царского сына — молодого Михаила-Асеня. Будь воля неуемных бояр и владетелей, кто знает, сколько продолжалось бы празднество; но на девятый день утром императорские конюхи вывели оседланного Андроникова жеребца, и сам император, со слезами обняв дочь, отправляемую к варварам, подал знак разъезжаться. Так как из шатра болгарского царя никто не вышел, император тронулся в путь, не

прощаясь с Иоанном-Александром, до которого в сущности ему не было никакого дела.

На другой день чуть свет, после длинного молебствия, с великим шумом, в сопровождении множества знатных византийцев, двинулись в Тырново новобрачные; впереди в дубовых сундуках с поднятыми крышками, напоказ всей огромной толпе, следовало приданое Марии. Только когда башни Одрина скрылись за излучинами Тунджи и лес стал гуще, царский протовестиарий ¹ Раксин запер сундуки и торжественно вручил золотые ключи от них, — так, чтоб все видели, — новобрачной; она, не зная, что с ними делать, отдала их своему супругу; а молодой князь вернул их Раксину.

Вечером того же дня на другом краю леса, в который вступил царский свадебный поезд, в стороне, высоко над истоптанной конскими копытами широкой дорогой, пылал костер. Он был разведен на отлогой поляне, окруженной не особенно густыми, но высокими и прямымщ как свечки, березами да пышно разросшимся папоротником. У верхнего края поляны лес совсем поредел, так что была видна голая вершина горы. Дальше вверх бежала, извиваясь, едва приметная глазу тропинка; она вела к беспорядочной груде камней, которую в вечерних сумерках можно было принять за развалины башни. Несмотря на высоту пламени и жар, опалявший листья соседних деревьев, вокруг костра не было видно людей. Он горел один в тихой синеве весенней ночи, напоминая яркий цветок, возникший из недр тучной, влажной земли. Время от времени к треску выскакивающих из огня головней присоединялось доносящееся откуда-то снизу, издали громкое кваканье лягушек.

Вдруг в глубине леса крикнула какая-то птица, за ней — другая, третья, и целая стая поднялась в воздух, раздирая его своими отрывистыми, тревожными воплями. Когда они были уже далеко и в лесу опять стало тихо, на вершине холма появился старый монах. Он начал медленно, осторожно спускаться по тропинке, опираясь на посох с раздвоенной рукояткой; но в то же время что-то, видимо, заставляло его убыстрять свои шажки, в которых наряду с детской слабостью были заметны настойчивость и упорство. Он поминутно останавливался, то ли чтобы перевести дух, то ли к чему-то прислушиваясь. В нем чувствовалась какая-то' настороженность, несмотря на кроткое мерцание звезд и веселое сияние огня, чье ласковое тепло, видимо, не привлекало его внимания. Пламя, лизнув языком сухую ветку, ярко осветило лицо монаха — злое, сухое, бескровное. Подойдя к костру, старик поднял левую руку и прикрыл глаза ладонью от сильного блеска пламени. Опершись на посох, он смотрел теперь в ту сторону, куда улетели испуганные птицы. Его тень плясала позади него, длинная, изломанная между белыми березами.

Но недолго стоял старый монах на одном месте. Как раз в том направлении, куда был устремлен его взгляд, лес вдруг зашумел; несколько' летучих мышей, вырвавшись из мрака, бесшумно прочертили красное небо над огнем. Ясно послышались чьи-то шаги, приближающиеся к поляне, — не то человеческие, не то каких-то крупных животных: затрещали сухие ветви, зашуршала гнилая листва. Старик опустил руку, подобрал полы длинной рясы и поспешно, насколько позволяли старые ноги, пошел вверх по той же узкой извилистой тропинке, кидая быстрые взгляды назад, когда какое-нибудь дерево' скрывало его высокую сгорбленную фигуру. Не успел он удалиться, как на поляну высыпал отряд в десять высоких здоровых молодцов, еле волочивших ноги от усталости.

Только на одном была истрепанная ряса послушника, на остальных же — полукрестьянская, полугородская одежда, то слишком тесная, то слишком короткая для этих широкоплечих великанов. За спиной у них висели полные стрел колчаны; двое были опоясаны большими мечами, а один, высокий, длинный, как жердь, не имел другого оружия, кроме толстой дубины с железным шаром на конце. Подойдя к костру, последний кинул свою мохнатую баранью шапку на землю. Над потной головой его поднялся пар. Выше бровей, протянувшись поперек всего лба, открылся огромный шрам от рубленой раны. Гигант с такой силой ткнул железным наконечником дубины в груду головней, что пылающие угли, сыпля искрами, покатились во все стороны.

— Вот это костер! — сказал он, устало опускаясь на поваленное дерево. — С Погледца видно. Пусть славно живется тому, кто его разводил.

— Где лам падка, там и поп, — проворчал другой, скидывая с плеч сумку, из которой торчал пестрый хвост глухаря; при этом блестящие иссиня-черные перья заиграли при свете костра, как перламутровые.

— Не радует меня этот костер, братцы, — продолжал он. — Видно, найдется нам работа сегодня ночью. Зря таких костров не разводят. Поглядите, сколько жару! Целого кабана изжарить можно.

Он сплюнул в огонь.

— Как? Что? Сегодня ночью? — послышались полные досады грубые и хриплые голоса.

Усталые люди валились прямо на землю, поспешно' снимая колчаны и луки. Но больше всех возмутился великан с рыжеватой бородой, покрывавшей лицо его, словно лес вершину горы. Сняв шапку и отерев тылом руки свой потный лоб, он промолвил:

— Ни шагу отсюда не сделаем, хоть режьте. Правда, братцы?

В ответ снова послышался ропот, но уже более слабый и менее дружный, так как большинство было занято' извлечением из своих сумок дичи: большого зайца, еще живого, с перебитыми ногами, либо черепахи, старающейся уползти в густую траву... Только один сказал резко:

— Верно. Далась нам эта проклятая Парория! Измучились — а толку никакого.

В это время к костру подошел последний из пришедших. Расставив ноги, он оперся подбородком на длинную суковатую палку, увешанную разными подвесками и мелкими монистам и. Хотя крепкий и широкоплечий, он один был низкого роста и до того безбродый, что производил впечатление совсем молодого пария. В маленьких глазках его, прищуренных от жара и дыма, таилась глубокая печаль; из-под сдвинутой назад большой меховой шапки свободно падали на лоб грубые, как пенька, свалявшиеся волосы. Одет он был в поношенную красную безрукавку с пуговицами, какие носили в то время царские сокольничие. Из-за пазухи у него торчала длинная дудка, похожая на пастушью свирель. Он как будто не слышал того, что сказал товарищ, и не видел, как остальные, ощипав и освежевав дичину, принялись жарить ее. Запахло мясом и кровью.

— Сыбо! Эй, Сыбо! — крикнул кто-то.

Приземистый лениво зашевелился, поднял голову.

— Кто зовет? — спрсил он, озираясь по сторонам.

С той стороны костра, сквозь дым, распространяемый куском подгорающего мяса, ему махал рукой великан с рассеченной бровью. Огонь стал ослабевать, но от жара лица у всех были красные.

— Пойди сюда! — крикнул великан повелительно.