Читаем День Дьявола онлайн бесплатно

ANDREW MICHAEL HURLEY

Devil's Day

Перевод с английского Е. Г. Богдановой

© Andrew Michael Hurley, 2020

© Богданова Е.Г., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2020

Сто лет назад в конце октября фермеры из Эндландс, как всегда по осенней поре, отправились загонять овец домой с вересковых пастбищ. Но в том году так вышло, что, пока пастухи вытаскивали из торфяного болота двух тонущих ягнят, Дьявол убил агницу, сорвал с нее шкуру и спрятался под ней среди овечьего стада.

Добравшись до ферм, Дьявол носился от одного дома к другому, не давая себя поймать и проявляясь только в заразе, которую сам и разносил. Нематоды в глазу здорового пса, рак, поразивший семенники барана-производителя, кровь в молоке грудничков – все это были плоды его трудов.

По деревням, от Андерклаф и дальше по долине, поползли разные слухи, и хотя деревенские не особо удивлялись, что безбожников из Эндландс настиг-таки Окаянный, они обратились к своему священнику с просьбой о защите от козней нечистой силы. Священник, однако, был стар и немощен, и перспектива схватки один на один с Дьяволом его не прельщала, так что он попросил епископа прислать ему помощника, разумея под этим замену ему самому.

Новоприбывший, молодой священник с распятием и кропилом, отнесся к поручению скептически. Он видел себя в роли миссионера, несущего свет в темную долину. Местные, по его мнению, ничем не отличались от суеверных дикарей из колоний, которым повсюду мерещились духи: в облаках на небе, в грязи под ногами. Пожалуй, они заслуживали его жалости.

Но когда его глазам предстало зрелище разлагающегося скота, когда он увидел, как капает кровь из сосков кормилицы, его решимость ослабла, в то время как Дьявол наслал на долину бурю, бушевавшую несколько дней подряд.

Дома в деревне по самые окна занесло сугробами, заготовленные на зиму запасы дров и торфа быстро таяли. Церковь за мостом осталась без света и как-то скукожилась, а покойники на церковном погосте оказались захоронены по второму разу, когда долину и фермерские земли засыпало снегом. Люди вынуждены были взять животных в дом и разделить с ними тепло, чтобы те не замерзли. Поросята и охотничьи собаки спали на ковриках перед очагом. На кухне исходил паром молодой баран.

В эти дни не успевало рассвести, как тут же смеркалось, и люди начали умирать. Первыми ушли старики – зайдясь в кашле, они выплевывали легкие, как шкурки от помидоров. Дети сгорали в жару лихорадки.

Но еще хуже, самое плохое: говорили, что невозможно было узнать, кого Дьявол навестит в следующий раз. Он не оставлял следов на снегу, не стучал в дверь. Говорили, сам воздух и был Дьявол.

В Андерклаф местные обвиняли во всем фермеров Эндландс, да и сами фермеры начали задаваться вопросом, не навлекли ли они беду на долину тем, что пропустили какое-то предзнаменование, а оно и загноилось, как открытая рана. Ведь влетела же летним вечером галка в дом Кервенов. Она разбилась насмерть, ударившись о стену. И разве дети Дайеров не видели зайца, рывшегося в костях на церковном кладбище? А еще в ту субботу, в сентябре, когда было тепло, Джо Пентекост, в кураже после выпитого портвейна и гордясь собой, разбил стакан, когда произносил тост на свадебной трапезе своей дочери. Все смеялись, неловкость ему простили и ни о чем таком не подумали. А теперь они препирались насчет того, что нужно было сделать, чтобы избавиться от несчастья, насланного на них из-за пролитого вина. Только никто не помнил, каковы были обычаи на этот счет. На ум приходили, и то не полностью, какие-то старые предостережения, в соответствии с которыми они повыбрасывали в снег кошек и посыпали солью ступеньки на крыльце.

Все было тщетно. Тринадцать человек с фермы и из деревни умерли этой осенью. Их трупы, завернутые в одеяла, лежали в сараях и на задних дворах, дожидаясь, пока земля оттает достаточно, чтобы можно было их похоронить.

– Нет, расскажи мне другую историю, – требует Адам. – Эту я уже знаю.

– Но все истории в нашей долине начинаются с Дьявола, – говорю я.

– Расскажи что-нибудь новое, – возражает он. – Есть же такие, которых я еще не слышал. Ты знаешь их сотни.

За последние несколько лет я приобрел репутацию рассказчика, точно такую же, какая была у Старика, моего деда.

– Давай же, – настаивает Адам. – Расскажи про свое детство, когда тебе было столько же лет, сколько мне сейчас.

– Потом, – отвечаю я. – Мы же пришли сюда, чтобы пострелять бекасов, верно?

Он забавно кивает и гладит одной рукой Дженни по спине, а другой крепко сжимает мою ладонь.

– Тебе придется отпустить меня, Адам, – говорю я. – Иначе у нас ничего не получится.

Он отпускает мою руку, но не отходит ни на шаг, потому что ему необходимо чувствовать мой запах, и, склоняя голову набок, он слушает, как хлюпает вода в болоте.

Холодный весенний день подходит к концу, и последний свет уже покидает Топи, скользя через долину к пустошам и отступая на запад, к морю. Сумерки уже обесцветили покрытые вереском холмы, и надвигающаяся темнота усилила шум воды в Фиенсдейльском ущелье. Где-то во мраке река бьется о берега, срезанные ею же в прошлом месяце во время штормов, и теперь она петляет, устремляясь к черному массиву Салломского леса. Воздух, кажется, промок насквозь. Но Адам держится молодцом и не издает ни звука. Как и все мальчики его возраста, он гордится своей стойкостью: сыновья всегда хотят показать отцам, что способны выносить трудности без жалоб и слез. И все-таки мне понятно, почему он хочет, чтобы я что-нибудь рассказывал: ему надо отвлечься и скрыть, что он до смерти боится оказаться у самой воды.

– Помнишь, что я сказал тебе делать? – говорю я, закладывая один патрон за другим в двустволку Браунинга с прикладом из орехового дерева, доставшуюся мне по наследству от Отца.

– Сейчас? – интересуется Адам.

– Я скажу тебе когда.

Через пару лет я должен был бы начать учить его стрелять в Топях. Сам я уже в двенадцать охотился на вальдшнепов, голубей, фазанов – словом, на все, что годится в пищу. Адаму, конечно, никогда не придется стрелять из ружья, но это не значит, что он не сможет быть полезным. Например, он может стать моим загонщиком и поднимать из укрытий птицу.

Прижав приклад к плечу, я немного отстраняюсь от Адама, но как только он слышит мой голос дальше, чем ожидал, дальше, чем ему хотелось бы, он зовет: «Папа!» – и тянет руку к моей ладони.

– Я здесь, – говорю я. – Все в порядке. Воды поблизости нет. Делай, что я тебе сказал. Давай.

Он еще какое-то время стоит, повернувшись ко мне, а потом начинает хлопать в ладоши.

Из-за акустических особенностей звук раздается со стороны холмов, и испуганные птицы вылетают из своих убежищ. Этой хитрости меня научил Отец, а теперь ее освоил и Адам.

Бекасы поднялись из камышей и полетели низко над болотом. Их отражения в воде напоминали серпики коричневого цвета. Я прицелился немного выше и упустил одного – он растворился в сгущающейся тени деревьев, – но взял другого вторым выстрелом в тот момент, когда он появился на фоне белеющих соцветий рябины рядом с воротами. При звуке выстрела Адам вздрогнул. Бекас дернулся в полете и, очертив в воздухе дугу, упал где-то на поле, оставленном в этом году под паром.

– Держи ее, – говорю я, и он хватает Дженни за ошейник, прежде чем она успевает рвануться за птицей.

Нужно отучить ее от вредных инстинктов.

– Пусть сядет. Ну-ка, Адам, прикажи ей, – говорю я, вытряхивая пустые гильзы из ружья. – Пусть знает, кто здесь хозяин.

Он проводит рукой по хребту собаки, надавливая ей на задок, чтобы она опустилась на землю. Сумерки сгущаются, порывы ветра пригибают к земле тростник. Болото покрывается рябью. Дженни моргает и ждет команды.

– А теперь отпускай, – говорю я, и Адам издает тот особый звук, которому я его научил, что-то вроде чмоканья, и поднимает руку.

Дженни срывается с места, проползает под воротами, возбужденная запахом подстреленной дичи, и возвращается назад с растерзанной птицей.

Адам слышит, что собака вернулась, и чувствует ее запах, а она прижимается лбом к его ладони.

– Брось! – командует он, дотрагиваясь до зажатой в зубах собаки птицы.

Дженни не подчиняется, и тогда он пробует просунуть пальцы ей в пасть между челюстями.

– Не так, – поправляю я. – По носу.

Он одной рукой дотрагивается до ее скулы, а другой неуверенно шлепает ее, отчего собака только начинает рычать.

– Сильнее, – говорю я. – Иначе она ничему не научится.

Получив кулаком по морде, она делает, как ей приказано. Боль она запомнит и в следующий раз будет ожидать удара, увидев его поднятую руку, а потому откроет пасть, как только он скомандует. Она умница. У нее ласковый, добрый нрав. А голову бекасу она откусила скорее от восторга, чем по злобе.

– Оставь птицу галкам, Адам, – говорю я. – Нам хватит того, что есть.

Мы возвращаемся на ферму по тропинке, до коленей вымазавшись в грязи. Я держу Адама за руку. Он несет на плече старый кожаный ягдташ, принадлежавший когда-то Отцу. Не в силах удержаться, он запускает пальцы внутрь. Там подстреленные мной кряквы, и он дотрагивается до них, ощущая запах крови и воды на перьях. Когда мы вернемся на ферму, мы извлечем из птиц дробинки и повесим до утра в чулане. А потом, как я обещал, я научу Адама правильно потрошить их, чтобы запечь в печи.

– Уже стемнело? – спрашивает он. – Стало холодно.

– Почти, – отвечаю я. – Мама зажгла свет.

– А звезды зажглись? – продолжает он.

– Некоторые, – отвечаю я. – Орион. Большая Медведица.

Ему известна форма созвездий. Чтобы объяснить ему, я брал его за руку и водил его пальцем, очерчивая их форму.

– А луна полная или ущербная? – спрашивает он.

– Полная, – отвечаю я. – Совсем круглая.

У луны раздутое, удивленное лицо, будто у утопленника.

– А где она сейчас?

– За нами, – отвечаю я. – Поднимается над Тремя Сестрами. Поэтому мы отбрасываем длинные тени.

В другой раз он задал бы еще десяток вопросов, но сейчас он устал и неуклюжей походкой плетется по гравию, причем нарочно. Хочет, чтобы я взял его на руки. Хотя бы пока мы не дойдем до асфальта.

– Ну-ка, – говорю я и даю ему подержать сложенное ружье.

Он вешает его на руку. Ружье тяжелое, как пара свинцовых труб. Он поворачивается ко мне и широко улыбается. Как бы там ни было, а он точно знает, что ружье – это то, что ему нужно. Эта ферма принадлежит ему с самого его рождения, точно так же, как она стала моей, когда Мама родила меня. За его спиной – вереница предков, он знает это и представляет, как после него сюда придут его сыновья. В его возрасте я чувствовал то же самое. Но потом сбился с пути.

– Ну, так расскажи мне что-нибудь, – требует он. – Расскажи о Старике, а не о Дьяволе. У нас ведь есть сейчас время, правда?

Но суть в том, что одна история тянет за собой другую, потом третью, и во всех Дьявол играет важную роль.

Я всегда знал, что Старик умрет внезапно. Так перегорает электрическая лампочка и в ней внезапно темнеет стекло. Тем не менее, когда Отец позвонил ночью, чтобы сообщить мне эту печальную весть, я не мог не почувствовать, что уход Старика меня потряс. И сразу же ощутил, как далек теперь от фермы.

Я тогда жил в Саффолке, недавно женился и преподавал в школе для мальчиков, той, что рядом с болотами. В Эндландс мне удавалось выбраться не чаще двух-трех раз в год, и обычно я отправлялся туда подышать навозом в то время, когда на ферме больше всего нужны руки: на окот овец в Пасху, к сбору урожая летом или осенью, когда овец пригоняют с пастбищ. Собственно, мы с Кэт уже начали собираться – пора было ехать помогать с овцами, – когда за несколько дней до начала осенних каникул позвонил Отец. Загонять овец мне все равно придется, но уже после похорон.

Кэт, несмотря на грустные обстоятельства, с нетерпением предвкушала поездку. С ее работой – она работала в детском саду, где в период каникул всегда не хватало персонала, – ей никак не удавалось съездить со мной в Эндландс, и с Дайерами и Бисли, соседями-фермерами, она познакомилась только в день нашей свадьбы в июне. По большому счету, она и Отца-то едва знала. После помолвки мы пару раз ездили повидать его в Дербишир, куда он приезжал на ярмарку со своими четырехлетками, но это были короткие встречи за чашкой чая и сэндвичами между аукционами, и их с Кэт знакомство не шло дальше общих разговоров о ферме или об ее семье.

Он никак не отзывался о ней, ни хорошо, ни плохо, но чувствовалось, что она ему нравится. Не то чтобы я просил его благословения или нуждался в нем. С тех пор как я уехал из Эндландс, на ком бы я ни женился, по большому счету для фермы это не имело никакого значения. И все-таки он хотя бы предпринял усилия, чтобы познакомиться с Кэт.

А Старик, конечно, с ним не приезжал, так что впервые Кэт увидела его только в день нашего бракосочетания. И тем не менее, когда я сообщил ей о его смерти, она расстроилась, как и все в Долине, и в поезде беспрерывно задавала мне вопросы, огорченная, что ей уже никогда не доведется узнать его поближе.

– Прости, что не давала тебе покоя, – сказала она, когда мы расплачивались, выходя на последней остановке. – Мне просто хотелось узнать о нем побольше.

– Ладно, только Отца ни о чем не спрашивай, – отозвался я. – Он не станет говорить о Старике. Ему бы только поскорее покончить со всем этим.

– Знаю, – сказала Кэт. – Я уже сталкивалась с этим.

– Тут другое, – возразил я.

– Отрицание потери часто встречается, Джон, – заметила она, когда мы спустились на перрон. – Малышка Эмма Картер говорила о своем отце так, будто он жив, хотя прошло уже полгода.

Год назад у одной из девочек в детском саду умер отец, и Кэт взяла на себя заботу о семье. Она помогала с организацией похорон, от лица миссис Картер писала письма в страховую и банк и полностью погрузилась в домашние дела убитого горем семейства: следила, чтобы в доме было прибрано и все хорошо питались, выносила мусорное ведро и кормила кошек. Она пригласила Картеров на свадьбу, но для социальных мероприятий они тогда были явно не готовы, поэтому просто послали нам открытку. Это была самодельная картинка, которую почтальон доставил нам лично. Меня изобразили в виде человечка в цилиндре, а у Кэт были крылышки и нимб.