Читаем Демон движения онлайн бесплатно

Annotation

Польский писатель Стефан Грабинский — видный представитель восточноевропейской «химерной прозы». Необычные и таинственные явления, с которыми сталкиваются его герои, всегда находятся где-то рядом с человеком, готовые проявиться самым неожиданным, зачастую трагическим образом. Рассказы из его «железнодорожного цикла» наполнены портретами машинистов, кондукторов, руководителей станций, часто находящихся всего в одном шаге от безумия, источником которого всегда является болезненное увлечение поездами и всем, что с ними связано, а элемент чудесного, тесно сплетенный с технологией, усиливает эмоциональный эффект. В «Книге огня» ту же роль выполняет огненная стихия, обладающая собственной жизнью и сознанием, страшно и трагически влияя на людей.

В настоящее издание включены три сборника рассказов Грабинского — дебютный двойной сборник «Из редкостей. В сумерках веры» (1909 г.), полный цикл рассказов «Демон движения» (1919-1926 гг.) и сборник «Книга огня» (1922 г.).

ДЕМОН ДВИЖЕНИЯ

ИЗ РЕДКОСТЕЙ. В СУМЕРКАХ ВЕРЫ

ПУГАЧ

ВАМПИР

БЕЗУМНАЯ УСАДЬБА

МЕСТЬ ЗЕМЛИ

ПРОКЛЯТИЕ

ПОГРЕБАЛЬНЫЙ ЗВОН

ДЕМОН ДВИЖЕНИЯ

МАШИНИСТ ГРОТ

БЛУДНЫЙ ПОЕЗД

СИГНАЛЫ

ДЕМОН ДВИЖЕНИЯ

ЧУМАЗИК

ВЕЧНЫЙ ПАССАЖИР

В КУПЕ

ULTIMA THULE*

Глухой путь

ЛОЖНАЯ ТРЕВОГА

ЗАБРОШЕННАЯ ЛИНИЯ

СТРАННАЯ СТАНЦИЯ

ЭНГРАММЫ ШАТЕРЫ

СКАЗАНИЕ О ТУННЕЛЬНОМ КРОТЕ

КНИГА ОГНЯ

КРАСНАЯ МАГДА

БЕЛЫЙ ВЫРАК

МЕСТЬ СТИХИАЛЕЙ

ГОРЕЛИЩЕ

ПИРОТЕХНИК

ГЕБРЫ*

МУЗЕЙ ЧИСТИЛИЩНЫХ ДУШ

ПЛАМЕННАЯ СВАДЬБА

ЗЕЛЕНЫЕ СВЯТКИ

ПРИЛОЖЕНИЕ

ИЗ МОЕГО КАБИНЕТА

СОДЕРЖАНИЕ

ДЕМОН ДВИЖЕНИЯ

РЕТРО БИБЛИОТЕКА ПРИКЛЮЧЕНИЙ И НАУЧНОЙ ФАНТАСТИКИ

Коллекция

Полное собрание сочинений СТЕФАНА ГРАБИНСКОГО

Стефан Грабинский

ДЕМОН ДВИЖЕНИЯ

Рассказы

Том 1

Перевод Василия Сирийского

Издательство Престиж Бук

Москва

Художественный орнамент, использованный в оформлении переплета, является зарегистрированной торговой маркой и используется с разрешения правообладателя, ООО «Миллиорк».

ИЗ РЕДКОСТЕЙ. В СУМЕРКАХ ВЕРЫ

ПУГАЧ

Вот он я, старый бродяга, измученный бездомный пилигрим. Весенние зори юности моей давно погасли; над поседевшей, распатланной дорожными ветрами головой — тусклый закат истерзанного окровавленного солнца, которое, испугавшись старческого хлада, скрыло свой огонь где-то за завалами бурых туч. Иногда лишь выскользнет из щели души страстное пламя прошлого и окрасит багрянцем мое лицо; и меня, старика, удивит невпопад и само, устыдившись, торопливо погаснет, прежде чем успеет вспыхнуть: улыбнусь язвительно и пойду дальше... Дальше, вперед в эту даль без конца, что синей каймой простерлась по окоему; иду по широким полям, крутым ярам и дебрям, оставляя клочья моих одежд на придорожных кустах. Ветер рвет их и разносит наследие прошлого другим беднякам, далеко-далеко по всему миру. Предо мной ползут в бесконечном превращении крестьянские нивы, боры и леса, пестреют сельские хаты, толпой встают городские башни; блистает, мерцает, бушует и плачет весь этот громадный божий мир... А я по-прежнему в дороге — как бродячий пес, которого прогнали от домашнего очага, шатаюсь по перекресткам...

Скрещивающиеся дороги! Перепутья!.. Скиталец-ветер носится над вами, насвистывая мне осеннюю песенку жизни. Иногда меня опьяняет этот лютый напев, и тогда я иду вперед, крепко задумавшись, ничего не видя перед собой,

- 7 -

а он холодным дыханием вытирает мне слезы, которые внезапно собрались откуда-то под опухшими веками...

Старый, дикий бродяга...

Гнусная жизнь у меня была — гнусная и негодная! Люди меня возненавидели — я посылал им проклятия. И преисполнилось мое сердце такой великой ненавистью и болью, что я стал страшной угрозой для счастья людского, оставаясь несчастным одиноким скитальцем.

— Дикие, страшные у тебя глаза, — говорили мне люди с детства.

Такие страшные глаза дала мне мать-природа. Ибо глаза эти обладали проклятой силой: пробуждали затаившееся в закутках души ближнего осознание неминуемой беды; глаза мои освобождали предчувствие, дремлющее в глубине человеческой души. Как гиена чует под могильным холмом падаль и трупы, так и я издали чуял жертву злой судьбы; ведомый магнетическим влечением, я приближался к этим проклятым землям, чтобы не покидать их до тех пор, пока не исполнится то, что нашептывал мне в глубине души какой-то демон. Сам я при этом страдал, как проклятый. Это была какая-то тяжелая болезнь: не имея ни минуты передышки, я мучил себя и других несчастных, вокруг которых я кружил как кровожадный стервятник, гипнотизируя своих жертв алчным взором; сужая круги все ближе и ближе, наполняя их глаза бездонным страхом; я был их неотъемлемым спутником ночью и днем, даже во сне я всевластно господствовал над ними в призрачных грезах... До тех пор, пока не свершалось... пока предчувствие не превращалось в реальность, пока не грянет гром... Тогда я уходил... чтобы нести страшную истину другим. Поэтому я проклят людьми и землей и знамение Каина жжет мое чело. Сам гореносец — и другим возвещаю погибель и несчастье.

Лучше ты меня, земля злодейская, пожри, ибо ведаешь, что породила чудовище!..

Лучше ты меня, вода чистая, потопи, ибо ведаешь, что упыря подкрепляешь!

Лучше ты меня, ветер полевой, в пропасть унеси, ибо ведаешь, что выродка освежаешь!

- 8 -

Песенку напеваешь, песенку, старая песенка-дума: Бродит ветер по полю — гей! Степные туманы, буря свирепая!.. В простор, в дорогу, в даль!..

-------------------------

Был дождливый осенний вечер. Небо натянуло стальное забрало облаков, лишь время от времени выглядывая синим, осовелым оком из-под приоткрываемых ветром век. Повсюду царило равнодушное бесцветье, столь же давяще-неясное и однообразное, как серая, зевающая скука. Без устали сыпал мелкий дождик; по засохшим стеблям и жестким веткам хлестал ветер, болезненно завывая, проносился сквозь пожелтевшую стену тополей вдоль проселка. С протяжным шипением врывался в их взъерошенные вершины и с каждым разом вычесывал целые пригоршни испещренных красными пятнами листьев; вновь рвал их, скручивал в муфты или длинными, шуршащими шлейфами нес по тракту палую листву. Придорожная ветряная мельница за тополями поймала его черными руками манекена и пустилась в пляс: развернулась, закрутила ворчащий жернов и остановилась... Ветер легко скользнул по крыльям... вылетел из чертовой мельницы, понесся по хищно ощерившейся ржаной стерне и залег в яру... притихло.

Промокший, простуженный, я шел дальше. Слева склонился замшелый крест; на кресте — ворон. Он захрипел, закаркал и улетел... Я миновал крест. Напрямик через поля тащился изможденный пес; остро торчащие ребра едва не пронзали насквозь впалые бока животного. Мне стало жаль псину: я подошел, чтобы бросить ему кус черствого хлеба, но в тот же миг дикий страх оттолкнул меня от него: в покрасневших от горячки глазах бестии пылало бешенство. Я отошел в сторону.

Он помчался дальше, обдавая дорогу кровавой пеной.

— Бешеный пес, — пробормотал я сквозь зубы, рефлекторно хватаясь за первый попавшийся камень.

— Дурак, — зашипело что-то в ответ, — дурак, ведь это Твой кум — брат сердечный.

Я сейчас так озяб, что с трудом поднимал окоченевшие ноги. Проходя через небольшую дубраву, я заметил

- 9 -

на поляне между лишенными коры стволами кучку людей, гревшихся у костра. Молочный тяжелый дым тянул белые щупальца из купы хвороста, усохших ветвей и листьев, составлявших костер, полз мягким телом, облизывая землю; ощупывал змеиным сплетением дубки, клубился в зарослях, ласкал хищные прелести терновника и чертополоха.

Я попросил греющихся людей о месте у огня. Они были оборваны не хуже меня и выглядели подозрительно. Задетые просьбой, они заинтересованно смотрели на меня с недобрым блеском в наглых глазах, но, увидев нищего, насмешливо и презрительно усмехнулись. Пожилой мужчина с мрачным выражением лица скривился в гримасе:

— Нет места. Пошел вон, к бесу!

Я свернул на дорогу. Протяжный, издевательский, глумливый колючий смех летел мне в спину и еще долго сопровождался язвительным хохотком.

Меж тем стало еще холоднее. Дождь изливал целые потоки на размокшую от сырости землю; длинные нити слез растянулись между хмурым сводом небес и заплаканными полями; ветер ежеминутно рвал их, разбрызгивая в мелкие капли и рубя мокрыми косами дождя придорожные деревья. Резко потемнело: быстро наступали мрачные осенние сумерки, прикрывая чудовищной ладонью лик разрыдавшегося мира. Лишь там, вдалеке, у самого края земли кровоточил закат; но и тот быстро укрывали от моего взора посиневшие завесы облаков, плотно смыкавшихся над пурпурной мистерией солнца.

С чувством облегчения я свернул с проселка на боковую тропинку, чтобы добраться до показавшегося в стороне полуразрушенного строения. Поначалу перед моим взором чернели лишь невыразительные очертания чего-то покосившегося и сгорбленного. Постепенно контуры стали различимы получше, формы стали более четкими, и из мрака ночи высунулся старый, полуразвалившийся кирпичный заводик. Древняя, покосившая постройка была совсем невысокой, так что крепко поизносившийся навес из гонта едва не касался трухлявым крылом земли. Грунт вокруг был утоптанный и твердый. Обходя кирпичню со всех сторон, я искал подходящее место для ночлега.

- 10 -

По крайней мере, у меня теперь хотя бы имелась крыша над головой — но какая крыша! — скорее уж решето; похоже, многолетние ливни прогрызли гонт и тес, которые были сплошь в дырах и безнадежно пропускали дождевую воду. На земле местами валялись куски кирпича, скалилась битая черепица, щербились пористые шлаки, осколки стекла и ржавого железа. Внутри небольшой отвал прыщавился рыжим оттенком битого кирпича, перемешанного с другими обломками.

Я решил устроиться как можно удобнее. Пару прогнивших поперечных досок, грозящих обрушением после любого сильного дуновения ветра, я вырвал из дырявого потолка. Падая, они разбивались на мелкие щепки. У меня теперь было отличное топливо, причем трут оказался излишним. Надо было еще обезопасить себя от все свирепевшей бури. Тут и там остались осколки кирпичей, а неподалеку чьи-то неведомые руки нагромоздили кучу камней, которые послужили мне для возведения защитной стены, опирающейся на один из столбов, которые поддерживали свод. Подобным же образом мне удалось сложить небольшой очаг или, вернее, яму, выложенную по краям кирпичом и гравием. При помощи верного кремня я разжег огонь. Кое-как укрытый от свирепствующего ненастья, скорчившись, закутанный в лохмотья, я грелся. Где-то откопал ломоть сухого хлеба на ужин. С трудом пережевывая его, я впился глазами в дрожащее, неспокойное пламя... Удивительно, как огонь умеет приковать к себе взор! Можно так смотреть на него часами, без мыслей, без движения. Подобное очарование присуще картинам громадных масс водной стихии. Помню, как однажды я сидел над большой рекой и не мог оторвать глаз от тихо катящихся волн; взгляд скользил по течению и плыл вместе с ним. Я испытывал неистовое желание отдаться воде, сладко отдохнуть в ее родительском лоне.

В другой раз я уснул, убаюканный коварными колыханиями вспененных, истекающих серебром морских волн. Тогда мне снились сны — грезы, которые навряд ли получится изведать в обычном сне. У меня было ощущение чего-то неопределенного, безмерно легкого и воздушного,

- 11 -

что пронизывало вселенную, проплывало через все мое существо, тесно связывая его с исполинским естеством земли. Гибкие, упругие волны текли по телу, и в них самих чувствовались какие-то движения, тонкие как мысль, гибкие как летящие мечты... Я ощущал их, но не чувствами — они спали крепким, непробудным сном, — я ощущал это всем собой, тончайшими волокнами нервов, их тысяче-узловыми сплетениями, пронизывающими все мое тело.

Я видел странные, непостижимые вещи: самые сокровенные колебания мира не ускользали от моего проницательного внимания, могучее сияние озаряло предо мной тайники природы, неизведанные лесные дебри, до которых, возможно, никогда не доберутся мои собратья; прозревал с быстрой проницательностью обращенную вспять роковую цепь причин; осторожно, с неумолимой логикой выводил чудовищные и все же — увы! — правдивые результаты!

И понимал! Я — человек — знал!

И все для меня было настоящим: и прошлое, и безумное будущее — одна великая протяженность без конца — головокружительный, порочный, грозный круг... Я был, и есть, и буду!..

А тихие волны все так же мягко бились о восторженное тело, трепетали, скрещивались, пронизывали... А чувства спали, а разум — хе-хе! интеллект, эта мудрая бестия, — дремал, пьяный, бессильный палач!..

В такие вот моменты из мрака будущего высовывалась отвратительная голова, и оно — это проклятое, ненасытное... несчастье... вонзало в меня свои когти, оставляя неизгладимые следы — где? — не ведаю: пропитывало все мое существо. И лишь оно, лишь его сознание и память оставались со мной после пробуждения от сна или от забытья. Но и тогда оно не давало мне покоя, душило призраком, пока кошмар не сбывался наяву с присмотренной им жертвой. А мне досталась роль посредника: я «возвещал»... Проклятие и кара на мне!.. Откуда и зачем!? Вон, там деревья гомонят шумно, там ветер рыдает — спрошу, может, знают...

Огонь трещал и шипел, выжимая пенящуюся влагу из промокшего дерева. Обгоревшие деревяшки с шорохом

- 12 -