<p>Декамерон 1914</p><p>Сухачевский Вадим</p><p>ПРЕДИСЛОВИЕ ЮРИЯ ВАСИЛЬЦЕВА, <strong>ПРЕДСЕДАТЕЛЯ ТАЙНОГО СУДА</strong><a l:href="#n_1" type="note">[1]</a></p>Обладателем этих записей, сделанных моим родственником, Петром Аристарховичем Васильцевым несколько эпох тому назад, я стал недавно и совершенно случайно, после сноса дома на Метростроевской улице (в те едва вспоминаемые эпохи — Остоженке), дома моего детства. Просто вдруг захотелось проводить этот дом, как человека, в последний путь.
Печку, зацепленную бульдозером, я сразу узнал по изразцам — то была печка из нашей квартиры. Зачем-то я двинулся к ней, по щиколотки утопая в насыпанном вокруг прахе моего детства, и, как оказалось, не зря — вдруг я обнаружил, что к ее задней стенке истлевшими лоскутами пластыря приклеена пухлая пачка бумаги, обернутая пергаментом — то и были записи, сделанные тем самым Петром Аристарховичем и, видимо, зачем-то переданные им моему отцу.
Так что частичному сохранению этой рукописи мы обязаны именно ей, печке; но, Боже, в каком виде эти листки дошли до меня! Одни вовсе истлели, другие испортились до полной неудобочитаемости, остальные мне все же удалось восстановить (некоторые лишь частично, с применением химикатов и фиолетовой лампы). В какой-то степени печка выполнила в каком-то смысле роль соавтора дядюшки, ибо способствовала определенным жанровым особенностям этой рукописи — изрядной недоговоренности, появившейся в тех или иных эпизодах, что лишь усиливает детективную интригу (а перед нами именно детектив), а в других случаях придает кое-каким наиболее откровенным эпизодам (ибо перед нами детектив в какой-то мере эротический) благопристойную целомудренность.
Что я знал об этом своем родственнике, отставном губернском прокуроре, остановившемся в некоем пансионате «парадиз» в самом начале еще той великой войны, смахнувшей, как карточные домики, четыре империи? Не более того, что достиг он чина действительного статского советника, а жизнь свою закончил вовсе не от неизлечимой болезни, мучившей его, а от пули в затылок в марте 1918-го.
Но не только личность моего троюродного (кажется) дядюшки заинтересовала меня в том повествовании, и не только его форма, которую можно было бы определить как (повторяю) эротический детектив, но и еще одно обстоятельство, показавшееся мне крайне любопытным…
Не столь давно я увидел репродукцию картины Питера Брейгеля Старшего «Вавилонская башня» — поразительный пример того, как статичная, фиксирующая лишь мгновение живопись способна запечатлевать движение неостановимого времени. Там — вот что. Идет строительство той самой библейской башни, каменщики кладут первые этажи, подсобные рабочие волокут тачки, неподалеку пахарь возделывает землю; но… Уже разверзлись хляби небесные, уже падают молнии, уже объяты пламенем верхние этажи башни; еще миг — и… В общем, из Книги Бытия мы знаем, что сейчас произойдет.
Нечто подобное мы наблюдаем и в рукописи моего родственника, г-на Васильцева. Волею судеб оказавшись в изоляции от внешнего мира, его персонажи еще не ведают, что хляби небесные уже разверзлись, что уже прозвучал выстрел Гаврилы Принципа в Сраево, что уже рассыпаются империи. Как муравьи, не зрящие дальше своего крохотного тельца, персонажи этого повествования видят перед собой мир, которого, в сущности, уже нет…
………………………………………………………………………………………………
Зачем я принялся перепечатывать эту рукопись, зачем стал убирать «яти» и «еры», зачем снабжал ее некоторыми комментариями?
Рассчитывал на публикацию?.. Едва ли…
Впрочем, кто знает… После тех пятилетней давности достопамятных мартовских похорон 1953-го года что-то, кажись, подвинулось в нашем Отечестве…
Однако — не тот ли я самый муравей, который скользит по поверхности, не ведая о ямах на пути?.. И — где она, следующая яма?
Увы, нам не дано предугадать.
……………………………………………………………………………………………….
Еще добавлю, что посреди текста были размещены некоторые документы, в том числе совершенно секретные. О том, как они смогли сюда попасть, я имею лишь догадки. Полагаю, что это мой покойный отец, Андрей Исидорович Васильцев, в свое время, как и я теперь, председатель Тайного Суда, — что это он в последствии их туда вложил. А уж где добыл он?.. О, это было не сложно сделать в октябре 1917 года, когда они со следователем по фамилии Лежебоко запросто изъяли документы из никем неохраняемых архивов в столице уже обреченной страны[2].
И второе что добавлю: края страниц и места на сгибах некоторых листов рукописи истлели совершенно до неудобочитаемости. Не желая додумывать за своего родственника, я снабдил эти места пометками, а кое-что попытался хоть на какую-то долю восстановить.
………………………………………………………………………………………………………
Ну и наконец…
Из журнала «Мир и атеизм» за ноябрь 1936 г.
Многие наши читатели интересуются причиной взрыва санатория «Красный шахтер» для горняков-стахановцев, расположенного в Кавказских горах. Кое-кто, по своему невежеству, говорит о некоем якобы «проклятье», витающем над этими местами.
Причина этого суеверия такова. Прежде на месте «Красного шахтера» располагалась гостиница «Парадиз» (что означает «Рай»), предназначенная для «чистой публики» — всяческих князьёв-графьёв, купцов, генералов и прочих старорежимных мироедов. И вот накануне Империалистической войны загадочным образом там вдруг бесследно исчезло с десяток постояльцев.
Однако, оказывается, исчезли они не так уж и бесследно. Тем взрывом, о котором речь, из-под земли было выброшено три давних трупа; возможно, далее найдутся и остальные. Ну а о том, по какой причине устроили когда-то в этом «Раю» сатрапы царского режима, нам остается лишь догадываться.
Ну а недавний взрыв, как установлено, вызван вовсе не каким-то «мистическим проклятьем», а выходом подземного газа, то есть событием хотя и прискорбным, но научно вполне объяснимым.
Иной вопрос: как инженеры не предусмотрели такую опасность? Но на этот вопрос ответ уже имеется. Два инженера дали показания, что действовали по заданию троцкистско-зиновьевского блока, продавшегося британской разведке и теперь ожидают, когда их настигнет суровая рука пролетарского возмездия.
Так что никакой мистики, граждане любители суеверий!
Что же касается уже восстановленного «Красного шахтера», то он уже ждет в этом году новых гостей, которые непременно туда прибудут. Благо, мы живем в такой стране, где люди более не исчезают бесследно.
Вот, пожалуй, с моей стороны и все. Далее, коль заинтересовались, смотрите сами.
Март 1958 года
<p><strong>РУКОПИСЬ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОГО СТАТСКОГО СОВЕТНИКА,</strong></p><p><strong>ПРОКУРОРА N-ской ГУБЕРНИИ</strong></p><p><strong>ПЕТРА АРИСТАРХОВИЧА ВАСИЛЬЦЕВА</strong></p><p><strong>ДЕНЬ ПЕРВЫЙ</strong></p>Хароший файтон. — Гномы. — Обитатели пансионата «Парадиз». — Первый покойник. — Адская машина. — Белая смерть.
От вокзала в Пятигорске, куда мой поезд прибыл в предрассветную рань, до отеля «Парадиз», расположенного в горах, я добрался утром после небольшого приключения.
Вез меня туда фаэтон, на козлах которого восседал горец, грозного, но весьма бутафорского вида, в бурке, в папахе, при большущем кинжале (думаю, с картонным клинком) и серебряных газырях. Снаружи на обшивке фаэтона белой краской было размашисто начертано:
ХАРОШЫЙ ФАЙТОН
ВИСЬОЛИЙ АНТОН
ЕЗДЕМ НА ВОДЫ
И ОБРАТОН
С другого бока имелась надпись:
ОТЭЛЬ ПАРАДИСЬ И ОБРАТОН, –
как раз и подвигнувшая меня сесть именно в эту колесницу. Про отель «Парадиз», расположенный неподалеку от источника целебных вод, я прочел несколько весьма лестных отзывов в журнале, посему именно туда и держал путь.
Однако после двух с половиной часов езды что-то внизу надсадно треснуло, и пол подо мной грохнулся оземь.
Я выкарабкался наружу и увидел, что одно колесо катится к обочине, а висьолий Антон со всех ног догоняет его. Когда он прикатил наконец колесо назад, я не удержался и съязвил:
— Харошый, говоришь, файтон? — на что горец невозмутимо ответил:
— Файтон харошый, ось г…но. Щас поедем.
Усомнившись, что даже такой «харошый файтон» может ездить без колес, я спросил:
— «Щас» — это когда?
— Щас… К обеду починúм.
Я посмотрел на часы. Было семь часов утра. Спросил:
— К обеду, говоришь? — на что воспоследовал ответ:
— К ужину — точно починúм.
(«М-да!..»)
— А пешком дойду?
— А чего нет? Щас и дойдешь.
— «Щас» — это к обеду?
— Не-е, к завтреку.
— И как идти?
— Да вот… — Рука его продклала петляющие движения, на словах это, однако, звучало: — Прамо, прамо и прамо.
И я двинулся в путь «прамо», то есть петляя, как мне было указано, по дороге, проходящей меж гор, благо, из вещей у меня был всего лишь один довольно небольшой саквояж.
– —
…Ныне, когда уже позади все перипетии этой кровавой истории, которую я теперь, находясь на пороге Вечности, зачем-то взялся записывать, должен сказать и о своей скромной персоне…
Хотя — кому должен, почему должен? Этой самой Вечности я не должен ровным счетом ничего (уж не настолько я преувеличиваю свою роль во вращении Мироздания), а на отзывы читателя нисколько не рассчитываю, как и вообще на публикацию сей рукописи. Во всяком случае, при своей жизни, которая уже вплотную уперлась в те самые Врата. Просто какие-то навыки, приобретенные мною за немалую жизнь, понуждают к связности повествования. И тут мне никак не обойтись без упоминания о самом повествователе и о его гномах, которые еще не раз будут здесь появляться.
Но прежде — о себе.
– —
Сейчас мне 37 лет и из-за этих самых гномов уже вряд ли когда-либо исполнится 38.
