Читаем Дегустатор онлайн бесплатно

Пять лет назад мой друг, у которого я гостил в Барге, деревушке на севере Тосканы, познакомил меня со своим соседом Джанкарло Тула (имя я изменил). Коренастый, располневший, с копной нечесаных седых волос и полной золотых зубов пастью, Джанкарло родился в семье цыган-акробатов в Болгарии. Он хвастался, что они объездили весь мир и дважды выступали в шоу Эда Салливана. Как-то раз, рекламируя будущее представление на манеже 69-й улицы, Джанкарло прошел по канату над Уолл-стрит с завязанными глазами на высоте тридцатого этажа. Но вскоре после этого, мучимый зубной болью, упал и сломал ногу в трех местах.

Он начал снимать порнографические фильмы, женился на актрисе со студии Энди Уорхола и стал отцом. В конце семидесятых вернулся в Европу (а может, его туда вернули) и обосновался в Париже, занимаясь тем же низкопробным бизнесом. Снова женился — и благодаря своей второй жене, с которой позже развелся, увлекся коллекционированием антиквариата.

Сейчас он страдал от эмфиземы, и за ним ухаживала симпатичная блондиночка Берта из Австрии. (Как подобные типы умудряются обворожить хорошеньких блондинок — это выше моего понимания!) Я пил с ним граппу, а он травил мне байки из своей жизни, одну невероятнее другой: как-де он с бывшим премьер-министром Канады Пьером Трюдо ходил на Кубе по приемам и вечеринкам, загорал на юге Франции с Миком Джаггером и шлялся по борделям Бангкока с шейхом из Саудовской Аравии.

Мой друг сказал Джанкарло, что я тоже интересуюсь раритетами. Тот сразу же заявил, что у него есть одна вещица, которая меня наверняка заинтригует. Я ответил, что не прочь на нее взглянуть. Тут он начал мяться и жаться: это, мол, единственная по-настоящему ценная вещь, которая у него осталась, ему нужно посоветоваться с адвокатом, и прочая, и прочая. Приняв его рассказ за очередную небылицу, я не стал настаивать. Кроме того, его бахвальство меня изрядно утомило, так что я вообще не собирался более с ним встречаться.

В тот день, когда я хотел возвращаться в Штаты, нас разбудила Берта и сказала, что Джанкарло испарился в ночи. Мы немедленно пошли с ней. В доме все было перевернуто вверх дном: Берта искала деньги, которые обещал ей Джанкарло, но так и не нашла. Она хотела отдать мне «вещицу», о которой говорил беглец: старую потрепанную рукопись. Зная Джанкарло, я решил, что это наверняка подделка, однако взял ее с собой.

Я показал рукопись экспертам в Нью-Йорке и сотрудникам музея Гетти в Лос-Анджелесе. К моему изумлению, они заверили меня, что манускрипт подлинный, и даже предложили его продать. Я отказался, решив перевести рукопись сам. Я изучал итальянский язык и жил некоторое время в Италии, так что в течение следующих четырех лет потихоньку занимался переводом.

Поскольку действие книги в основном происходит в городе Корсоли, расположенном на границе трех провинций — Тосканы, Умбрии и Марша, я несколько раз ездил туда в надежде найти его следы. Однако, судя по архивным записям, в конце семнадцатого века город был стерт с лица земли в результате землетрясений, а его обломки, очевидно, растаскали жители окрестных деревень.

Год назад я закончил перевод. Я старался как можно точнее передать дух подлинника, слегка модернизировав для современного читателя некоторые фразы и синтаксис, и хотя какие-то страницы были утеряны, а другие напрочь испорчены, надеюсь, что своей цели я достиг, причем довольно успешно. Насколько мне известно, это единственная уцелевшая рукопись, принадлежащая перу Уго ди Фонте.

Переводчик Питер Элблинг

Долгие годы после того, как повесилась моя мать, я жалел, что был тогда слишком мал и слаб и не смог ей помешать. Увы, мне оставалось лишь беспомощно смотреть, пока она не затихла.

Накануне мы праздновали день святого Антония и до отвала наелись свинины с капустой и бобами, полакомившись на десерт полентой с орехами. Наелись, как говорится, от пуза — и все потому, что в нашей долине уже несколько недель свирепствовала чума, сражая кого ни попадя. Никто из нас не знал, доживет ли он до утра.

Вечером мы с мамой стояли, глядя на вершину холма, где отец с моим старшим братом Витторе устроили фейерверк. Я предпочел остаться с матерью. Мне нравилось, когда она чесала мне голову и обнимала, приговаривая: «Мой маленький принц!» А кроме того, этот подонок Витторе приложил меня в тот день башкой о дерево, и она до сих пор болела.

Было темно и безлунно, но я слышал зычный голос отца, выкрикивавшего команды. Ветер трепал зажженные огоньки, как человек, который дразнит собаку, пытаясь вырвать зажатую у нее в зубах палку. Когда петарды взлетели в воздух, я мельком увидел муравьиные фигурки людей, стоящих на вершине холмов. Неожиданно один из огненных шаров упал на землю и покатился, подпрыгивая на ухабах, по склону. Он крутился все быстрее и быстрее, сминая кусты и натыкаясь на деревья, так что казалось, будто им управляет сам дьявол.

— Матерь Божья! — воскликнула мама. — Он сожрет нас живьем!

Она схватила меня за руку и потащила в дом. Через пару секунд горящее колесо прокатилось как раз по тому месту, где мы стояли, и в самой середине я увидел обрамленный языками пламени лик Смерти, глядящей прямо на нас. А потом оно скрылось внизу, оставив за собой след из выжженной листвы и травы.

— Мария! Уго! Вы целы? — крикнул отец. — Вас не задело? Отвечайте же!

— Stupido!  [1] — заорала мама, выбежав из дома. — Ты чуть не убил нас! Ce uno bambino qui  [2]. Чтоб дьявол насрал на твою могилу!

— Я малость промахнулся! — крикнул в ответ отец, вызвав в толпе взрывы смеха.

Мама продолжала осыпать его проклятиями, пока у нее не иссяк запас ругательств. Говорят, я пошел в нее, поскольку язык у меня острее бритвы. Потом она повернулась ко мне и сказала:

— Я устала. Мне надо прилечь.

Когда отец приплелся домой — глуповато улыбаясь, из-за чего его орлиный нос еще ближе прижался к острому подбородку, — у мамы под мышками выросли шишки размером с куриное яйцо. Глаза глубоко запали, зубы торчали наружу, и все, что я любил в ней, таяло на глазах, так что я сжал ее руку покрепче, чтобы она не исчезла совсем.

К восходу солнца Смерть уже ждала у дверей. Отец сидел на полу возле кровати, закрыв большими ладонями глаза и тихо плача.

— Вынеси меня на улицу, Висенте, — прошептала мама. — Давай-давай! И уведи ребят.

Я забрался на ореховое дерево у дома, оседлав увесистый сук. Отец положил мою бедную маму на землю и поставил рядом с ней чашку с полентой и воду. Витторе велел мне спуститься и идти с ним пасти овец.

Я помотал головой.

— Слезай! — крикнул отец.

— Уго, ангел мой! Иди с ним! — взмолилась мать.

Но я никуда не пошел. Я знал, что если уйду, то никогда больше не увижу ее. Отец попытался залезть ко мне на дерево, однако у него ничего не вышло, а поскольку Витторе боялся высоты, то стал кидать в меня камнями. Они били меня по спине, один со стуком ударил в голову. Я обливался слезами, но не двинулся с места.

— Ступайте без него, — велела мама.

Отец и Витторе пошли вверх по косогору, время от времени останавливаясь и что-то крича. Ветер относил их слова, так что они казались мне звериным воем. Мама начала кашлять кровью. Я сказал, что молюсь за нее и скоро ей станет лучше.

— Mio piccolo principe!  [3] — прошептала она.

А потом подмигнула и сказала, что знает секретное лекарство.

Она разорвала простыню пополам, бросила мне один конец и велела завязать вокруг ветки. Я был счастлив, что могу помочь ей. И только когда мама обмотала другим концом шею, я почуял что-то неладное.

— Mamma, mi displace!  [4] — завопил я. — Mi displace!

Я попытался развязать узел, но руки у меня были слишком маленькие, а кроме того, мама затянула его, подпрыгнув и прижав колени к груди. Я позвал отца, но ветер швырнул мой крик обратно мне в лицо.

Когда мама подпрыгнула в третий раз, раздался звук, похожий на треск сломанного дерева. Язык у нес высунулся наружу, мне в ноздри ударил запах кала.

Не знаю, как долго я кричал. Знаю только, что, не в силах шевельнуться, я просидел на суку до утра — открытый всем ветрам, под равнодушными звездами, задыхаясь от смрада, исходившего от разлагающегося тела матери, — пока не вернулись отец с Витторе.

Под небом, покрытым хмурыми серыми тучами, соседи вырыли маме могилу. Отец рухнул на колени и, потеряв от горя голову, прижал ко рту ладони с горстями земли так, словно это была мамина плоть. Кто-то из соседей рассказал анекдот. Я был слишком мал и не понял его, но засмеялся со всеми вместе. Почти в ту же секунду сверкнула молния. Послышались еще анекдоты и шутки, сопровождаемые взрывами хохота, которым вторили громовые раскаты в горах. Отец поднялся с колен и рассказал сквозь слезы свою любимую фацецию о кардинале, пукнувшем кому-то в лицо. Мы слышали ее тысячу раз, но на сей раз наш смех был стократно усилен вспышкой молнии. Она пронзила тучи, небеса разверзлись, и хлынул ливень. Мы недвижно стояли, промокшие и нахохленные, как птицы, и смотрели, как мой отец хоронит маму в сырой могиле.

Потом мы побрели домой и сгрудились вокруг котла, кутаясь в овчину, чтобы согреться. Небо стало таким темным, что пришлось зажечь свечи. Женщина с шестью пальцами на одной руке испекла хлеб из каштановой муки. Она велела мне нарисовать на корочке кресты, чтобы отвести порчу. Мы поели minestra  [5]из турецкого гороха и бобов, запивая суп терпким старым вином из кружек. Время от времени отец начинал так горестно стонать, что сердце у меня разрывалось на две половинки, и я не мог сдержать слез. Соседи продолжали травить анекдоты, а наши жутковатые тени на стене перемешались со слезами и смехом, образовав в моей голове, которая уже разболелась от вина, сплошную кашу.

Зачем я все это пишу? Боль от воспоминаний свежа во мне, как ножевая рана. И хотя эти слова пронзают меня насквозь, я чувствую, что должен написать их, потому что иначе мои потомки не поймут, как я стал тем, кем стал. Я должен поблагодарить служаночку с мягкими губами и сладкими, как дыня, грудями, которая помогла мне это понять.

Прошлой ночью, поцеловав меня на прощание, она окинула взором мою комнату и сказала:

— Я люблю приходить сюда. У тебя так чистенько и уютно!

Я ответил, что очень старался и мне приятно, что она это заметила. Да, все в моей комнате дышало гармонией, каждая вещь стояла на своем месте. Кровать была покрыта новыми темно-синими одеялами, под которыми скрывались тончайшие льняные простыни. В углу стоял сундук, украшенный чудесными охотничьими сценками. Над ним на стене висело изображение моего любимого святого Франциска. Я коснулся пальцами шелкового халата в шкафу, затем бархатных штор, сшитых Висконти из Флоренции — если это имя вам что-нибудь говорит. Я вдохнул аромат духов, благодаря которым от меня пахнет лучше, чем от задницы куртизанки, и тут в моих ушах раздался громкий голос: «Уго! Ты понимаешь, что твои молитвы не остались без ответа? Теперь ты видишь, как Бог вознаграждает тех, кто верует в него?»

Я бухнулся на колени и воздал Господу хвалу за его бесконечную любовь. Я поклялся ему, что отныне сделаю все, чтобы восславить его имя, а также имя Сына Божьего Иисуса Христа и Пресвятой Девы Марии. Даже когда я сомневался в нем (а такое бывало), даже когда я проклинал его (и такое бывало тоже), он никогда меня не покидал. Это отнюдь не значит, что я преуменьшаю свои собственные волю и мужество. Мне пришлось преодолеть множество препятствий, которые могли сломить более слабого человека. Я пал жертвой злобной клеветы, меня оболгали и даже покушались на мою жизнь. Но я победил всех врагов — да, всех до единого! — потому что Господь хранит тех, кто помогает себе сам и говорит правду.

Вот тогда-то я и подумал: «Запиши историю своей жизни, дабы те, кто подобно тебе родился в нищете, могли сказать: «Посмотрите, чего добился Уго! Пусть даже я не настолько смел и ловок — я тоже выбьюсь в люди, черт побери!» Если хоть один человек испытает такое чувство, значит, мои усилия (Potta!  [6]Это действительно стоит мне немалых усилий, поскольку я научился писать всего два года назад!) не пропадут втуне».

В коридоре раздались шаги герцога Федерико. Я узнал его по своеобразной трехногой поступи — тук! тук! тук! — две ноги и палка. Задув свечу, я улегся на кровать и громко захрапел. Я чувствовал, как он смотрит на меня во тьме. Он позвал меня по имени. Я притворился, что не слышу. Наконец герцог ушел, так что я могу продолжить свою историю.

До того как умерла моя мать, я знал лишь одну разновидность чувства голода, но после ее смерти сердце мое стало еще более пустым, чем желудок, и только милосердная ночь прекращала мои рыдания. Я молил Бога, чтобы он взял меня к себе, потому что отца словно подменили. Он стал едким и раздражительным. Я ничем не мог ему угодить: то у меня полента подгорела, то птицы улетели из силков. Что бы я ни делал, что ни говорил, все было не так. «У тебя такой же поганый язык, как у твоей матери! — орал он на меня. — Ты плохо кончишь!»

Чтобы не попадаться ему под руку, я целыми днями пас отару, иногда подменяя Витторе. Брат был на пять лет старше меня, а благодаря высокому росту и стройной фигуре выглядел еще взрослее. Его длинный нос нависал, как у отца, над губами, а подбородок был маленький и плоский, как у мамы, так что казалось, он вот-вот расплющится под тяжестью лица. Когда брат хвастался, что выиграл в карты или трахнул какую-нибудь девчонку отец хлопал его по спине. Порой они уходили на рыбалку, и мне приходилось ночевать одному в обществе овец. Я не возражал. Я всех их знал по именам, разговаривал с ними, пел им. Как-то раз — прости меня, Господи! — я даже трахнул одну из них. Я вовсе этим не горжусь, но что было, то было. Зачем мне писать историю моей жизни, если я буду скрывать правду? А кроме того, все пастухи трахают овец. Если они это отрицают, поверьте мне, они просто лжецы и будут гореть в аду. Как бы там ни было, по сравнению с Витторе я сущий ангел. Когда он приближался к овцам, те, как правило, разбегались во все стороны.

Я разводил костер, чтобы не замерзнуть ночью, и пускай овцы не говорили со мной, но они меня и не били. Хотя однажды я чуть было не угодил в зубы волку, утащившему ягненка. За это меня тоже отругали.

Через пять лет после маминой смерти нашу долину поразил голод. Урожай засох на корню, куры так отощали, что не могли нести яйца, а поскольку наши овцы принадлежали владельцу долины, нам не разрешалось есть даже их какашки. Я часто молил Бога помочь мне уснуть, чтобы забыть о голоде, но желудок у меня болел все время, а ноги так ослабли, что я не мог стоять.

Отец пек лепешку из каштановой муки на камнях возле очага, напевая при этом: «Я разрежу свой хлеб пополам и отдам половину котам. А второй я заткну себе зад, чтоб жратва не поперла назад!»

Мне снилось, что мама печет мои любимые пирожки с фигами и яблоками. Запах печеных яблок раздразнил меня, и я попросил ее дать мне малюсенький кусочек. Она улыбнулась и отломила мне румяную корочку. Но когда я протянул руку, то проснулся и увидел, что отец с Витторе уже едят.

— А где моя порция? — спросил я.