Читаем Дефекты (СИ) онлайн бесплатно

========== Часть 1 ==========

Вся наша компания – дефектная.

Поломанные, травмированные, изувеченные – экие моральные уродцы.

У Марка отец отравился выхлопными газами в гараже. Боря в аффекте заколол мать – восемнадцать, беспрерывных ножевых в грудь. Юра подвергался эмоциональному и телесному насилию, говорит, сколько себя помнит – он из тех, у кого реально нет никаких положительных воспоминаний, связанных с семьёй, поэтому, наверное, у него на счету три попытки суицида. А Никита… несмотря на то, что с ним ничего не было, самый дефектный из нас. У него проблемы с чувствами. Если проблемой можно назвать их полное отсутствие. Или непонимание того, что испытывают другие люди.

— Марк, а, Марк…

— Никита, заткнись. Только попробуй начать, и я тебе тресну.

— Ну, блин, я же ничего не пойму, если ты не скажешь… Ну, да, отец твой самоубийца, но ведь это был его выбор, да?

— Никита, блядь. Ты хуёво слышишь? — заводится Марк.

Никита всегда лезет и бередит чужие раны. Он не понимает, почему так делать нельзя. Он не понимает, даже если ему говорят, что так нельзя.

— Да, слышу, слышу я всё, но Марк, Марк, просто объясни…

— Ты, блядь, — вздыхает он. — Константин, — зовёт меня, — сделай с ним что-нибудь, или я нахуй из окна его выкину.

— Никит, ты слышал, — говорю я, — либо ты закрываешь рот, либо ты не жилец.

— Но это убийство! Марк на такое не пойдёт, я знаю! От этого слишком много проблем, да? — он продолжает доставать Марка.

Я откладываю книгу и встаю с места. Подхожу к Никите и за плечо вывожу из комнаты.

— Мы о чём с тобой постоянно говорим?

Никита непонимающе хлопает глазами.

— Ну, говорим, — он складывает руки, — говорим, что… — отпускает голову. — Как же там… ну, понимать других надо, в их положение войти, — повторяет как по бумажке, я киваю. — Но, Кость, послушай, послушай, как я могу войти в положение, если я ничего не понимаю? Я же поэтому и хочу, чтобы мне всё объяснили!

Я вздыхаю и кладу руку на лицо.

Он ни черта не понимает.

— Тебе надо войти в положение, даже если ты ничего не понимаешь. Есть такие вещи, о которых люди не хотят говорить, и тебе об этом докладывают прямым текстом. Значит, ты должен просто закрыть рот и перейти на другую тему. А вообще, ты сначала должен спросить, готовы ли с тобой люди об этом говорить. Знаешь, как это делается?

Никита мотает головой.

— Ты спрашиваешь: «Марк, я могу поговорить с тобой о твоём отце?». Понял?

— Ну… но, ну, в книжке я читал, что, что близкие суицидентов хотят поговорить об этом!

Да ёпт твою налево.

— Вот и узнай, хочет он или не хочет, может, момент совсем не подходящий, а ты в пекло лезешь. Ладно о себе не думаешь, о других подумай.

— Но… но, — выдавливает из себя Никита, сжимая кулаки и с концентрацией смотря на меня, — ну, блин, разговаривать – это же хорошо.

— Хорошо, когда обе стороны этого хотят. Понял? — Никита надувает губы. — Никит, нечего тут, а, ты не жертва, мы тебя пытаемся уму-разуму научить, а ты всё на те же грабли наступаешь. Может, пора себе тетрадь завести, куда ты всё это записывать будешь?

— У меня есть тетрадка, — бубнит он.

— Да? И что там?

— Ну там про Юрку, Борьку… Марка, про тебя немного. Хотя, — он смотрит на меня, — про тебя ничего толком нет. Ты же не говоришь, что у тебя там. Вот почему? Все же сказали, а ты молчишь. Почему?

Только обо мне мы и не говорили.

Я смотрю в сторону коридора. Отсчитываю двери – всего три. А коридор – убитое временем помещение. Такое же дефектное, как мы: с трещинами, подтёками, полуприглушённым светом и скрипящими дверьми.

— У меня то же, что и у всех, — говорю я. — Не надо в этом копаться.

Но по огоньку в его глазах я вижу – он хочет. Хочет докопаться и до моего дефекта. До моей причины.

В отличие от Марка, я могу переносить настоятельность Никиты, могу его игнорировать, могу сделать так, чтобы он отстал от меня – если он ничего не знает, он не будет знать, до чего докапываться. Это сохранит мне нервы.

— Ты успокоился? — спрашиваю у него.

— Ну, — он снова опускает глаза, — ну… я как бы хочу ещё узнать. Он же ничего не говорит, делает вид, будто это неважно – но это же важно! — Как об стену горох. — И почему он не хочет говорить? Это же тоже важно. Он же поэтому здесь!

— Но здесь можно не говорить. Говорить нужно тогда, когда ты готов, а не потому, что тебя кто-то заставляет. Ты идёшь против правил. Давай так, ты спросишь – нормально спросишь у Марка, надо ли ему это, если он отвечает – нет, не нужно, ты не лезешь, а я тебя потом угощаю. У меня есть немного денег. Так что… давай так?

Никита ковыряет носком пол.

— Ладно, — нудит. Совсем не хотел соглашаться.

Мы возвращаемся в комнату. Марк сидит поодаль, в телефоне. Услышав нас, поднимает лицо. Смотрит на меня. Я киваю. Марк закатывает глаза.

— Марк, — издалека начинает Никита, постепенно приближаясь. — Ну, это… Костя сказал спросить, поэтому я… спрошу, — вот это говорить было совсем необязательно – кладу руку на лицо, — ты… хочешь… хочешь поговорить об отце?

Марк откладывает телефон.

— Нет, Никита, я не хочу говорить об отце, — сдержанно цедит он. Ещё злится. Оно и понятно, Никита совсем не умеет сдерживаться.

— Ну, — я просто уверен, Марк это почувствовал – сейчас Никиту понесёт, — ну… ладно. Я тогда… потом, потом спрошу.

— Ага, — выдыхает Марк и берётся за телефон.

Никита стоит посреди комнаты. Неприкаянный. Я предлагаю ему сесть. Он выглядит расстроенным.

Он совсем не понимает, что нужно думать о чувствах других людей и уважать их, сколько бы раз мы ему об этом ни говорили.

Боря и Юра подтягиваются почти к началу, поэтому донять их у Никиты просто нет времени. Потом приходит Светлана Александровна, хоть и видит нас всех, спрашивает, все ли на месте. Почти всегда все на месте.

— Хорошо, — говорит она, — расскажите, как вы себя чувствуете, что у вас произошло, с какими мыслями вы сегодня пришли сюда. Говорим по желанию.

Обычно никто не хочет. Все примеряются, будто это происходит в первый раз. Когда я хочу поднять руку, меня опережает Никита. Он всегда становится первым. Но не потому, что хочет начать или чувствует какую-то ответственность, наверное, он думает, что это молчание о том, что он может заговорить о себе. Это его разрешение. Разрешение для единственного, чьи проблемы имеют совершенно другой источник.

Возможно, это тупое безразличие связано с особенностями его мозга – просто он так устроен и всё, он не может понять чужих проблем, не может почувствовать атмосферу, не может представить, что ощущают другие людей, да и он… навряд ли о себе имеет какое бы то ни было представление. На вопрос: «Как дела?», он всегда отвечает: «Нормально», нет плохо или хорошо, отвратительно или изумительно, он не говорит о том, как его мучают кошмары или флешбэки, как он постоянно погружается в травматичную ситуацию и переживает её, он не говорит, что ему что-то противно или приятно, что он хочет что-то сделать со своей жизнью или людьми вокруг, у него всегда всё ровно и нормально – большего от него не дождаться. Но большего от него никто не требует, только Светлана Александровна как заведённая пытается узнать, что для Никиты значит это «нормально», а Никита не знает, что оно значит, нормально есть нормально. Это ни хорошо и ни плохо. Ни изумительно, ни отвратительно. Это ноль. Это состояние, в котором Никита живёт как законсервированный и никуда не двигается.

Иногда я завидую его детскому непониманию. Я-то знаю, он это не со зла, не ради того, чтобы достать Марка, Борю или Юру, а для того, чтобы действительно понять, как тут обстоят дела. Но это непонимание всем кажется насмешкой, издевательством. Как можно не понимать? Как можно быть таким дураком? Как можно ничего не испытывать и не думать о том, что испытывают другие? Но в этом и кроется проблема – он просто не знает, как по-другому возможно. Поэтому и допытывается, чтобы разобраться.

Когда Марк говорил о том, что испытывает вину за смерть отца, Никита, в свойственном себе манере, сказал, что, если бы Марк мог что-то изменить, как-то повлиять на решение отца, он бы это сделал, а раз не сделал – значит, не мог. Тогда Марк кинул в него телефон, который переворачивал в руках, и ушёл с занятия. Он тогда недели три не объявлялся. Это были жестокие слова, жестокие и рациональные. Мы все знаем, что мы не боги, мы не всесильны, не в наших руках чужие жизни, но говорить об этом прямо было ошибкой. Никита же эти три недели не понимал, что сделал не так, ведь он сказал правду, он всё сделал правильно, а Марк с чего-то завёлся.

Иногда мне кажется, что объяснять ему не имеет смысла, ведь всё остаётся прежним. Если люди заинтересованы, они меняют своё поведение, но Никита этого не может.

— Спасибо всем за встречу, — говорит Светлана Александровна. — Увидимся через неделю.

Никита встаёт с места, но я его перехватываю:

— Куда хочешь пойти?

Боря подошёл к Светлане Александровне. Марк и Юра начали собираться. Нужно было пресечь попытку начать разговор.

Никита непонимающе смотрит на меня.

— Я обещал, помнишь, угостить тебя.

Никита открывает рот и кивает.

— Ну, можно… можно блинчики. Давно не ел.

— Хорошо, тогда давай пойдём сейчас. Наверное, там народу много.

— Э, ну, — Никита осматривается по сторонам. Я даю время, чтобы ребята ушли.

— Всем пока, — говорит Марк и уходит вместе с Юрой.

— Ну, — Никита опускает глаза, — ладно, ладно.

Я вздыхаю с облегчением. Когда смотрю на Борю, тот ловит мой взгляд. Кажется, он мысленно благодарит меня за Никиту. Только у меня получается с ним управляться, только у меня он не вызывает шквал агрессии или уступленное огорчение. Только потому, что я молчу о своей проблеме…

— До свидания, — говорит Никита, и я присоединяюсь к нему. Уже на выходе он спрашивает, так тихо, что приходится прислушаться. — Кость, слушай, слушай, они меня… ну, ненавидят? За это? Ну, за то, что я всегда спрашиваю? — жмёт локоть рукой.

— Не придумывай, тебя не ненавидят. Просто ты трогаешь больные места. Естественно, никто не хочет, чтобы его больное место вот так вот трогали. Ты когда-нибудь ломал себе руку? Или ногу?

— Руку ломал.

— Тебе было приятно, когда тебя трогали за неё?

— Да я не помню. Ну, наверное, нет, больно же было.

— Вот и здесь так же. Если люди не готовы, они будут защищаться. Ты посягаешь на то, на что нужно получить право.

Никита уставился в асфальт.

— Но разве это сложно? Сложно рассказать, как оно было? Как оно есть сейчас? Ведь если рассказать, непонимания не будет, всё будет понятно и открыто.

— Никит, ты опять? Я тебе уже по двести раз это разжёвывал, ещё двести надо? Нет, наверное, тут и тысячи мало будет…

— Ты злишься?

— Да, я злюсь. Потому что ты всё забываешь. Или делаешь вид, что забываешь, я не знаю. Я просто хочу, чтобы ты понял, как оно может быть устроено. Есть такие вещи, которые ты не поймёшь, пока они с тобой не произойдут. У меня бабушка по матери умерла десять лет назад, от старости, заснула и не проснулась – считается, что это хорошая смерть, естественная, но мне было плохо. Я ревел, отрицал, хотел, чтобы она вернулась. Но это совсем другой опыт, он не сравнится с тем, что испытывает Марк – его отец сам убил себя, это совершенно другое, и мне его не понять. Даже его вину я не понимаю, но я могу принять то, что он испытывает её – значит, так он с этим живёт. И тебе это надо принять. Может быть, кто-то из твоих близких умрёт, — я смотрю на него, — такой вот смертью, и ты поймёшь, что это значит.

— Пойму? — спрашивает он и смотрит на меня. — Но разве нас не учат тому, что мы можем понять друг друга? Я думаю, если бы мне Марк всё рассказал, я бы понял! Разговор – это же то, что нас связывает, а левой пяткой правой ноги я ничего не узнаю, даже вот это «войти в положение» – блин, вот как его понять? Как я могу войти, если я не знаю, куда там мне нужно входить? — Никита двигает руками так, будто составляет кирпичи. — Разве не поэтому мы общаемся? Неужто, правда, надо проходит через то, через что прошёл другой человек? Разве нет альтернативы? Разве мы не за этим общаемся? — Никита смотрит испытывающе на меня.

Отчасти он прав. Я признаю это. Но отчасти:

— А ещё есть такая вещь как солидарность, знаешь о ней? — Никита неуверенно кивает. — Ещё есть сочувствие и такое вот общее понимание, когда ты знаешь, что человеку настолько плохо, он настолько не хочет быть в этой ситуации, что его лучше не трогать. Это тоже понимание – это самое «войти в положение». Ради этого тебе не надо копошиться в другом человеке, рвать его раны, испытывать его терпение. Наоборот, это тебе нужно проявить терпение, осадить себя и свой интерес, сказать себе «сейчас не время» и утихнуть. Лучше поговорить о чём-то другом, что было бы, например, Марку интересно. Ты знаешь, что он хочет в Америку переехать?

— Первый раз об этом слышу!

— Вот видишь, ты за своим интересом абсолютно не видишь того, что есть в их жизнях ещё. Они, знаешь, не только в травмах живут, у них как бы свои жизни есть, есть что-то больше дефекта. И ты не должен акцентировать на нём внимание. Понял?

Никита жуёт «м-м» и не разобрать, что он там понял. Разражается, когда мы доходим до «Теремка»:

— Это сложно. Сложно же. Я же хочу знать, чтобы, ну, дать им выговориться, я хочу сказать, что… хочу быть их слушателем…

— О-о, — завожу, — тогда тебе так надо было им и сказать. Ты ведь врёшь? — мы встаём перед кассой. — Ты не о них на самом деле думаешь, а о себе. Что будешь?

Никита толчётся рядом. Я совсем его сбил.

— С сыром и ветчиной. А ты? — он снимает рюкзак.

— Я не буду.

— Я угощаю, — говорит и достаёт телефон.

— В чём тогда смысл?

— Ну, в том, что ты помогаешь мне. Я тебе отплачу.

Так и мы покупаем друг другу блины.

Садимся в зале.

— Так, получается, получается, я вру? — спрашивает Никита.

Я думал, ему духу не хватит вернуться к теме.

— Мне так кажется. Ты всегда спрашиваешь, потому что тебе «важно узнать», а остальное звучит как отговорка. Докажи, что ты это не сейчас придумал.

Никита поднимает плечи и опускает глаза.

— Ну, я… не знаю, на самом деле. Я просто думаю, что так мы можем помочь друг другу: они мне выговорятся, может быть, даже поплачут – плакать же это хорошо? А я готов принять это, готов что угодно услышать, а потом я, как пойму, в чём дело, поддержку их… Я же не просто так. Ну, мне важно – важно узнать, как там всё обстоит, это же не просто так, а для развития. Это же важно. Нам так говорят. Ну и… почему нет? Я не понимаю.

— А ты не думал?.. — а сам думаю, говорить или нет. Светлана Александровна не раз намекала Никите на проработку чувств, давала ему упражнения, но Никита никогда при нас с ними не отчитывался. — Ладно, проехали.

— Нет, скажи. Что? Если не скажешь, я, — то он не поймёт, — я не пойму.

— Да нет, это не такая простая вещь, которую так легко решить…

— Ты имел в виду, что дело в моей травме?

Он пробует угадать, но о его травме я даже не думал. Я и сейчас не думаю, что она существует. На занятиях он не говорил, что она есть, что она его беспокоит, я-то хотя бы в общем сказал, что такое есть и оно меня парит, а вот Никита… да и что с ним такое могло произойти?