Читаем Дед Щукарь онлайн бесплатно

Дед Василий вставал каждое утро до того, как поднималось солнце и заливало пышущим южным жаром окрестности и астраханскую выжженную степь. Дед, по своему обыкновению, будил спящего внука Сережку.

— Внучок, пишли, пишли. Бабы щас пидут, надо успеть.

Внучок часто под вечер забирался к деду в широкую кровать, утыкался в бок, слушал, как глухо бьется дедово сердце, вдыхал запах старческого тела, перемешанного с запахом въевшегося табака, иногда просил почитать книгу, которую Василий непременно брал с собой в постель и читал под светом керосиновой лампы.

Вставать в четыре утра Сережа не особо любил и всегда удивлялся деду, который точно, без будильника, поднимался на работу. Работа у деда была нехитрая, но очень ответственная — он занимался извозом и перевозил людей на лодке на противоположный берег реки Мурня.

Река в те времена стояла полноводной, метров триста до другого берега. Особенно по весне сильное течение иногда с волнами, несло длинную деревянную лодку в сторону заречной части города. Поэтому деду и нужен был юный помощник, чтобы тот сел на весла, а дед в это время подруливал кормовым веслом.

В сезон половодья река Мурня разливалась так широко и далеко, что берегов ее не видно, сплошь вода до самой реки Ахтубы, а вместе с ней и до Волги. Перед самым половодьем, как только лед на реке таял в начале апреля, а иногда в теплую зиму и в марте, лодки проходили обязательную починку — ставились клепки, забивались и промазывались смолой.

Организация “Дорстрой” подготавливала в это время несамоходный плашкоут, подгоняемый буксиром, который перевозил стадо коров на остров Петриков или как его еще называли “Собачий бугор” по другую сторону Мурни. Именно на том берегу коровки могли поживиться сочными весенними травами, а летом пестрым разноцветьем благодатного займища. Там же у людей были свои делянки, на которых выращивали картошку, а еще колхозные бахчи с арбузами, дынями, помидорами, огурцами. Там же косили траву, собирали, просушивали и готовили сено на зиму. Мальчики бегали с удочками рыбачить, часто не платили за проезд — главное, схватить удочку и бежать. Поэтому желающих, воспользоваться услугой лодочника, было вдоволь. В выходные дни так и вовсе собиралась толпа народа с тяпками, лопатами, ведрами, на дне которых, в узелке хранилась простая еда. Деда Василия, как одного из лодочников, работающих на извозе, народ знал в лицо и крепко уважал, потому что без лодочника — дело не сделаешь и голодным останешься.

Перед тем, как отправиться на работу, дед Василий каждое утро выходил босыми ногами на широкое крыльцо дома, вынимал из карманов папиросы и спички, прихватывал руками серые свободные штаны на коленях и присаживался на верхнюю ступеньку. Медленно втягивал дым табака, смотрел на светлеющее сизое небо, прислушивался к предрассветной тишине, когда спит еще домашняя живность в загонах, а соседи, хоть и просыпаются, но не решаются скрипнуть лишний раз дверью, и думал, что еще один светлый день пройдет с пользой.

Внук тихонько открывал деревянную дверь, выходил на широкое крыльцо, потирал своей детской ладошкой заспанные глаза, приминал непослушный локон каштановых, слегка выгоревших на солнце, волос, который торчал на макушке столбом после лежания на жесткой подушке. Усаживался рядом с дедом, опирался локтями рук об острые коленки и держал ладонями лицо — так ему казалось, что вроде еще спишь — сон продлеваешь, но и уже проснулся.

— Дед, а дед, — сонно скрипел голосом Сережа.

— Ммм… — тихо крякнул, затянувшись папиросой, дед.

— А, правда, что в нашем доме испанские летчики жили? Баба Маша говорила.

— Было дило.

— А когда было?

— Перед самой войной, — хмуро отвечал дед, следя как из-под шифера на зимней кухне, что стояла напротив крыльца дома, вылезали заспанные, но всегда бойкие и готовые к сбивчивому стрекоту воробьи.

— Дед, ну расскажи, — слегка раскачивался Сережка, пробуждая себя ото сна. Дед смотрел вдаль. Цеплял взглядом яблоню с зелеными, по бокам приятно розовеющими яблоками, абрикосу, на верхушке которой дозревали румяно-красным последние ягоды — туда не дотянуться, только палкой и на стремянку лезть, бабка ведь просила. Затем перевел взгляд на стынущие босые ноги и начал рассказ.

— Это внучок было в году этак 39-м, когда Франко в Испании захватил власть. До того три года у испанцев шла гражданская война. Наши там воевали. Отправили туды танки, пушки, самолеты, солдат. Но тильки силы неравны. Франко сподобились помогать Италия и Германия. Так оно там, в Испании, и победил фашизм. Вин тоды четверо испанских летчиков в наш гарнизон и пожаловали.

Дед замолчал, докурил папиросу, затушил и кинул в проржавевшее по донышку ведро, что стояло тут же возле крыльца и служило своеобразной урной.

— А дальше, дед. Что было дальше?

— А дальше неси, внучок, мой зипунок и пидем, бабы ждут.

Сережа поднимался на ноги, забегал обратно в дом, натягивал на себя кофту, деду снимал с крючка серый пиджак, хватал военную зелено-серую фуражку, тут же брался за кондукторскую кожаную сумку, изрядно потрепанную и стертую до светлых прожилок по краям, сумку дед перекидывал через плечо и клал туда монеты за проезд.

Когда Сережа выходил из дома, дед Васька уже стоял возле крыльца в болотных высоких резиновых сапогах. Наготове тяжелело своей ношей кормовое весло, которое тащил Сережа. Если два обычных длинных весла изготавливал сам дед из вяза, то кормовое весло делалось у мастера на заказ со специальной кожаной манжетой на веретене, чтобы весло, когда вставлялось в гуж, сделанный из ремня или толстых веревок на корме лодки для управления, не перетиралось.

Идти до извоза деду и внуку было недалеко. Дед шел прихрамывая, чуть раскачиваясь, как истинный моряк. Сережа вышагивал рядом, гнул плечо под веслом. Дом их стоял на улице Пушкина — в самой центральной, ходовой местности по тем временам. Здесь тебе сразу против дома раскинулся большой парк с магазином “Раймаг”, библиотекой, летним кинотеатром, павильонами, где продавались мороженное, лимонады, возле павильонов стояли высокие столы с мраморными столешницами, где задерживались мужики, выпивая пиво или чего покрепче.

На другой стороне от Пушкина — улица Чкаловская. На той улице на самом углу в одноэтажном неприхотливом здании с маленькими окнами, окрашенными в зеленый цвет, находилась Сберкасса. Далее двухэтажные дома, горделивые и наполненные властью — Райисполком и Горисполком, после них закрытый кинотеатр “Мир” из красного добротного кирпича и отделение Милиции. И самое большое достояние — это метров триста асфальтной дороги, по которой вечером прогуливался народ, захаживал в парк или в летний кинотеатр посмотреть новинку советского кинематографа. А еще здесь же, возле памятника, посвященному борцам за установление Советской Власти и войнам, погибшим в отечественной войне, принимали в пионеры, а главное — в комсомолы — будущее великой страны.

Деду Василию и внуку Сереже рукой было подать до извоза. Пройдешь два дома, и вот уже улица Пушкина пересекает улицу Фрунзе. Здесь на углу перекрестка величаво стоял белокаменный дом раскулаченного в революцию купца, теперь же дом определили под школу, где учились начальные классы. Внутри дома деревянные двери, скрипучие половицы, вытянутые окна в белых рамах, словно из бального зала, и высоченные потолки, каких не видывали обычные жилые дома. Невозможно было прийти мимо и не взглянуть на кирпичное здание. Оно стояло так, будто плевалось в сторону советской власти — мол, вы хоть и сделали из меня школу для пионеров, а внутри по моим деревянным стенам все же течет голубая дворянская кровь.

Сережа нес, перекинув через плечо тяжелое весло, очень ему хотелось положить его наземь и тащить волоком, но дед такого бы не понял — все равно, что рубахой, сшитой собственноручно, пыль на чердаке протирать — только портить. От каменной школы путь становился легче, потому что дорога спускалась, словно медленно катилась к реке среди двух огромных бугров земли — а по меркам ребенка настоящих гор с ущельем, усыпанным по весне едкой зеленью. Наверху стояли дома, и шла дорога вправо, по которой если пойти пешком, то выйдешь к большой площади и окажешься у покатого обрыва, и тогда тебе откроется великолепный вид на реку, противоположный берег и на лиловое небо в предзакатные часы. Именно там садилось солнце, неохотно клонилось за Собачий бугор, раскрашивая небо желтыми, красными, синими всполохами.

— Так жили у нас эти испанцы и что? Куда они делись? — продолжал выведывать Сережа. За разговором нести весло куда легче.

— Обожди, не так сразу, — задумчиво говорил дед. — То были летчики из военной школы, что стояла в Кировабаде в Азербайджане. СССР взялся, так сказать, за их подготовку, в помощь Испании, в году этак 37-м. А эти наши испанцы, когда выпускаться стали из Кировабада, узнали, что революция на их родине закончилась и Франко победил. Ну, а Франко — это же фашист. Летчик ему хоть и свой, но уже не нужен. Вот и раскидали испанцев по советским гарнизонам. Четверо нам досталось.

— А потом, что стало, потом?

— Потом, — дед приостановился и переложил весла на другое плечо, — война началась с Германией. Испанцы стали за нас воевать, вылетали с нашего аэродрома, когда немец заходил с Калмыкии, да к Сталинграду сунулся. Один из испанцев погиб на взлете. “Мессер” вражеский пробил. Так и упал носом в займище. Второго тоже сбили.

— Дед, как же вы общались? Ты разве испанский знаешь?

— Ты шо, внучок, ни вразумию я испанский. Знали они наш, тильки плохо.

Вопросы юного Сережу переполняли так, что если бы их перевести в эквивалент воды, то затопило бы улицу Пушкина до самого их дома. Но разговоры надобно было оставить на потом. На берегу уже стояли женщины с ведрами и ждали извозчика, разговаривали между собой, отмахивались шутками и шептали последние сплетни. Хоть имен их Сережа не запоминал, но знал каждую женщину в лицо.

Все женщины обязательно повязывали голову белыми платками на манер косынки, а поверх платья надевали слегка выстиранные, но белые передники. Женщины каждое утро перебирались на лодке на тот берег на утреннюю дойку к коровам, которые все лето свободно гуляли в займище. На том берегу, в местечке с вырубленным вручную ивняком, женщин дожидался извозчик с внучком, чтобы не возвращаться порожняком.

— Дед, а дед, — снова начал донимать расспросами мальчишка. Сидеть на берегу в зарослях ивняка, поеживаться от паров холодной утренней воды и вместе с тем подставлять лицо слабым и нежным просветам утреннего солнца — дело одно, но коротать время в ожидании обратных попутчиков легче в беседе.

— А в войну ты воевал?

Дед вытащил папиросы из кондукторской сумки, присел на жесткую лавочку лодки, слегка щурясь и поглядывая на внука.

— В отечественную не воевал. Помогал в тылу. Возил на дощаниках боеприпасы, туды, — махнул дед рукой в сторону Волги. — Валял валенки в цеху. Работы мрак. Домой некогда пойти. Клавка (дочь) еду таскала. Там же в мастерской и спали.

— Ну, а воевал ты когда? — не терпелось узнать все подробности елозившему рядом мальчику.

— А воевал я в первую империалистическую. До Варшавы дошли вместе с Брусиловым. Правда, то ж под Перемышлем первую осаду не выдержали, тикал до самого Смоленска. Осколок остался, — показал дед на левое плечо, — от гаубицы немецкой. — Бежал, а в спину снаряды немецкие як чемоданы летят. Хорошо, на вещмешке котелок железный висел. Вин як зазвенит. Я упал. Ну, усё, внучок, думал всрался. А-н нет, живой.

При слове осколок у Сережи загорались глаза. Дед как-то показывал ему раненое плечо, и мальчик мог подушечками пальцев ощутить рифленый маленький квадрат, который то появлялся, то исчезал, а перед дождем с грозой и молнией болел ноющей неутихающей болью.

Как только появлялись женщины с ведрами, полными свежего молока, от которого поднимался чуть видный белесый парок, вкусно пахнущий жирными сливками, извозчики готовились принять пассажиров. Сережа помогал женщинам забраться через бортик, поставить ведра так, чтобы не расплескалось содержимое. Потом мальчишка усаживался на весла, готовый плавно грести в сторону дома, а дед Василий вставал на корме у руля. Тут же подоспевал к берегу второй извозчик — напарник — часто, в будни, они делили дни и работали в одиночку, а вот в выходные народу набиралось столько, что люди в очередь становились. Некоторые и велосипеды, и мопеды с собой перевозили, ибо делянки друг от друга в займище находились не близко, а до Ахтубы через всё цветущее разнотравье еще дальше.

Сидеть на веслах — дело не из простых, нужна выносливость и не дюжая сила. Руки у Сережи через несколько ходок начинали болеть, мышцы на спине, хоть и привычные, но уставали. Да еще и летом, как только солнце поднималось высоко в голубое прозрачное, словно стеклышко от бутылки, небо — начиналось самое пекло. В жару пот тек градом по вискам, шее, затылку, животу под свободной рубашкой, ручейком собирался и впитывался у черных шароваров, охлаждал на мгновение тело, пока солнце адовым жаром не выпаливало всё до последней капли. Можно окунуться в речке, но хватало прохлады буквально на пять минут, а иногда и того меньше. Зато от деда всегда копеечка доставалась. Но всё же выдерживать трудную работу до вечера не всегда у Сережи получалось. Да и к тому же на извоз приходили мужики, тогда они садились на весла, и дело уже шло быстрей, а Сережка убегал домой.

Дома, если баба Маша не занимала каким-нибудь делом, то внук убегал на улицу к дворовым друзьям. К вечеру, когда урчащий желудок говорил, что ждать еды невмоготу — Сережа возвращался домой.

— Бабушка, а дед еще не пришел?

— Не було еще. Задерживаются-поди.

Сережа, погрустневший, садился за небольшой прямоугольный стол, накрытый тяжелой клеенкой, от которой исходил слегка заметный, но уже выветрившийся запах краски и сухого клея. Бабушка Маша ставила на деревянную подставку чугунную тяжелую сковородку со съемной ручкой, в которой вкусно шкварчали рыба с картошкой. Рыбу готовила бабушка знатно: сначала обжаривала красноперку до золотисто-коричневой корочки, затем подкладывала тонко нарезанную картошку, лучок и помидоры. Помидоры давали сок и сладкую кислинку, отчего промасленная растительным маслом рыба становилась менее жирной и вбирала сочный вкус астраханских солнечных томатов.

Сережа ел в охотку, обжигал губы и язык, нетерпеливо дул, торопился.

— Не спешай, — останавливала его бабушка.

Мальчик поднял голову от тарелки и замер с вилкой в руках, но не от того, что бабушка велела помедлить с едой, острый слух Сережи различил редкий по тем временам звук мотора.