Читаем Дед онлайн бесплатно
Д Е Д
Всякое сходство персонажей повести и их биографий с реально существующими людьми и событиями, имевшими место в истории, являются случайными; всяческие аллюзии к реальности остаются на совести читателя.
ГЛАВА 1
В году от рождества Христова одна тысяча девятьсот десятом, в сочельник, у замосквореченского купца второй гильдии Синебрюхова сука ощенилась. Щенок вышел сразу зрячий и цвета пурпурного, да вовсе не скулил, думали - дохлый. А он возьми, да взлай по человечьи: «Через сто лет, на Рождество, быть сему месту пусту от лета жаркого, зимы лютой, да черта рыбоглазого!» Вот так пролаял - и издох!
И экономку Синебрюховскую удар разбил... День еще хаяла она купца за разные непотребства, - а он и впрямь бывал с ней затейник, - попрекала тем, что мзды городовому не платил, а под конец и вовсе упрекнула в неслыханном: мол, совокуплялся Синебрюхов на полнолуние с белужьей тушкой, что была разделана для кулебяки и на ночь в кухне оставлена... Но тут уж и бабки пришлые, и доктор Лифшиц, купцом вызванный, ей никак не поверили, подумали на горячку. Да и отошла экономка к ночи.
А купец с той поры пил много и по-злому, и замечали за ним, что рыбного не кушает даже в пост. И деньги повалили к нему, большие деньги! А там и война с германцем началась, и так вырос Синебрюхов на военных подрядах! А поставлял он в армию астраханскую сельдь в бочонках. Фрак купил, и в частых его поездках в Петербург видели его с Распутиным, и выделял его за что-то Распутин.
В это время - по протекции Распутина же - завел Синебрюхов мужичонку в старшие приказчики. По имени - Спиридон. По виду - из литвинов. Сам - человечек маленький, волос белый, а глаза и вовсе как водой налиты. Холодной, балтийской... Запирались они с купцом на полную луну в кухне и выделывали чего-то, закупив перед тем белужьих туш... Вся кухня тухлым рыбьим духом пошла! А потом пили много дней, что, впрочем, делам синебрюховским отнюдь не мешало.
После, когда социалисты сделали переворот, у нашего купца дела поначалу пошли и вовсе в гору. Ходил с красным бантом, кричал что-то прощелыгам с Кузнецкого, и те ему хлопали. Днями возили его в заседания на авто, а по ночам видели с какими-то непотребными девками в коже и с пистолетами. И все больше пьяным... Приказчик его был и при нем как бы, но по-тихому. Громко не кричал, вверх не лез. И когда Синебрюхова его же компанейские убили за что-то, - или девку кожаную не поделили, или хапнул купец не по чину, - приказчик вовсе и не горевал. Засобирался не шумно, менял ассигнации на бриллианты...
А как полнолуние подошло - купил на рыбном рынке две белужьи туши, да и заперся на ночь в кухне. Шумел там громко. А на утро с невеликой, но дорогой своей поклажей взял ваньку до Питерского вокзала, да по дороге свернул на энское кладбище, где покоилась синебрюховская экономка. На могиле говорил долго, как вроде и молитву, но лицом своим белесым сильно дергался. А там - на вокзал, и питерский поезд уже не в первый раз унес его от нас к гнилым миазмам проклятого города, возведенного Чертом на болотах...
Так вот, в один из погожих дней переломного, тысяча девятьсот семнадцатого года московский поезд вороватой кукушкой подкинул нашего призрачного мужичка в Петроград.
Мужичок был тенью, не оформленным отражением чего-то прошедшего, призрачно текущей в будущее, как сперматозоид, один из миллионов, но несущий в себе кроме начала будущей жизни некую фатальную болезнь, готовящую этой жизни погибель. И нет ему дела до жизни или смерти, он - течет... Кто он, бывший купеческий приказчик, замеченный нами за странным? Мало о нем известно, да и то - размыто, неточно...
Родился Спиридон, вроде, в 79 году прошедшего века, где-то в Тверской губернии, в селе. Рос в большой семье ни старшим, ни младшим - как все. Был, разве, чуть ниже, чуть тише, волглый... Жалеть его было проще для родителей, чем любить. Так он и рос, потом мужал... И было в жизни его лишь несколько событий, которые ярко запомнились ему и могут быть интересны нам.
Один раз, еще совсем мальчонкой, встретил Спиридон мужика. Был мужик не старый, большой по-звериному, весь смоляным волосом заросший. Глянув на пацаненка, поднял и долго держал перед собой, глядя в прозрачные Спирины глаза.
- А ты, паря, чуткий больно, да вот страшный, - сказал мужик. Узнал, как звать мальца.
- Дорожные у нас прозвища, похожие. Пересекутся они еще. Свидимся перед тем, как пойдешь к востоку... При мне побудешь. Помни Гришку! - И ушел мужик, говорили, по святым местам, дальше...
Еще было, уже отроком: ловил с товарищами сомов в реке. Ловили на протухшую мышь - хотели вытащить совсем большого. И вытянули! Сом был огромный, едва не в сажень, мотал хвостом. И почуял Спиридон что-то в себе новое, потянуло у него в нутре необычно… Но и было в нем сознание неправильности, неоконченности важного и приятого чего-то. Главный из их пацанской ватаги, рубаха парень, вожак, взял дубину и, рисуясь, стал мозжить сому голову. Убили, а потом пошли купаться. Остался только Спиридон. Со смертью сома тяжесть внутри него перестала быть тревожной и разлилась какой-то нарастающей приятностью. Внизу все закипело, и парня затрясло в первом его оргазме. Потом было мокро, стыдно... Спиридон нырнул с разбегу в реку, как был, в портках, рубахе... И когда вылез из холодной воды, все это, странное, было уже частью забыто, а скоро забылось и вовсе, чтобы лежать где-то на дне памяти, в самом темном ее омуте, как в реке - сом...
Потом уже и женился он, и жена понесла, а была она девка не видная, тихая, взятая больше для хозяйства: к корове - доить, к огороду - копать, ну и чтоб брюхатилась - для делания наследников... Вот и отправился Спиридон в уезд, за фельдшерицей. Чтоб помогла жене рожать.
Зашел в городишке на тихий, спящий рынок прикупить мелочей, а там - цыгане! Отмахивался от них мужик, - а был он прижимист, - но зашумели, закрутили его цыгане, и одна, вся в ярком, метущемся по земле, черная, стала гадать ему аж за целковый. Но, глядя в ладонь, пошла пятнами, загрыготала на своих непонятно, те и затихли, косились только... А Спиридону сказала непонятное:
- Рыбий суженный, Рабье зеркало,
Дед Большой Воды....
Воды черные, навь летейская,
Всех проглотят нас смертью быстрою,
Лишь дите пройдет светлой искрою.
Светлым ангелом до падения,
Тем, кто принесет в мир затмение.
Была сильно напугана, целковый, однако, взяла. Вслед прокричала: «Пускай тебе, ирод, пурпурные щенки гадают!» Ушел от цыган Спиридон в расстройстве духа, но быстро все забыл.
Вот и все, что надо помнить o жизни Спиридона. Хозяйство росло, жена Ольга рожала исправно. Рождение новых детей радовало Спиридона, как и рождение новых телят - прирост хозяйству! Вот только сын, что родился в одиннадцатом году, Володька, как-то по-особому выделялся родителем. Был любим, и пугало это чувство отца чужеродностью своей. Держал он Володьку в сердце. А жена нaрoжала шестерых - четырех сынов да двух дочек - да и забылась вовсе, как одна из скучных, но полезных вещей сложного крестьянского хозяйства...
Так и жить бы Спиридону - долго, скучно - и скучно умереть, кабы не война. Мужик рассудительный, немцев он уважал и боялся. Воевать с ними не хотел. Хозяйство у него было сильное, и денег, чтобы сунуть кому надо, мужик собрал просто. Но в селе оставаться было нельзя. Рассудив, что жена выдюжит на хозяйстве, всего не разорит, засобирался Спиридон аж в Москву, рассудив здраво, мол, там его, убежавшего от войны, вовсе не найти. Душевно простился с сыном, которого любил не своей, а чьей-то другой, яркой и светлой, любовью, поэтому, может, и отдалял от себя, был строг, не привязывался. Прочих детей велел растить.
И вот он в Москве. Суеты большого города не испугался, копейку имел. Задумал прибиться к чистому, далекому от крестьянского делу. Ну и солидного, а главное, непьющего мужика все хотят! И вот уже Спиридон - половой в трактире Котова, трактире серьезном, на внушительного клиента. Хаживали и офицеры при аксельбанте, и купцы первой гильдии, и привередливый немец заходил... Все потому, что если вечером там была всегдашняя московская, ухарская удаль, с пьяными слезами, битьем морд и щипанием сомнительных дамочек, то днем там редкостно кормили! Подавали кухню русскую и малороссийскую, не брезговали и европейской... Да готовили с душой! Днем туда уважаемый клиент и шел. Гильдейский купец и заслуженный гражданин, одариватель церквей и восторженный монархист Семен Григорьевич Котов - до крещения Самуил Гершевич Кацнельсон - готовить любил и умел! И знатоков приваживал. Работать в подобном месте было для Спиридона почетно, там он стесывал с себя дремучую крестьянскую посконину, будучи, однако, мужиком неглупым, галантерейность городскую не изображал и пользовался уважением. И между делом учился и учился готовить разные яства. Знал - понадобится. А вот любить его - не любили. За глаза цвета холодной воды, за тихий голос без выражения... За общую никаковость, отсутствие всего того, что и делает человека интересным для товарищества.
В жилье себе Спиридон снял комнату на Стрелке, в квартире вдовы топорника пожарной охраны мещанки Ложкиной. Ложкина Антонина была баба не шибко красивая, но здоровая, как крестьянская корова при хорошем уходе. Муж ее, топорник, не сгорел героически на пожаре, а замерз пьяным в крещенский мороз, квартала не дойдя до дому, что оставило вдову и вовсе без пенсиона - пробавлялась скромным процентом с накопленного и сдачей одной из комнат в невеликой своей квартире. Замуж Антонина больше не хотела, дочь свою услала в Петроград, на акушерку учиться, и жила себе. Спиридон поселился у нее на полный пансион, что кроме еды включало постирушку с уборкой, а по неписаному договору - еще и постельные шалости пару раз в неделю, к чему оба относились физиологически, и за что Спиридон доплачивал особо.
Денег хватало, еще отсылалось что-то в деревню, жене. На Володьку. По нему скучалось, но в меру. Странная для Спиридона любовь к сыну на расстоянии подернулась ряской, заснула. И стало без нее только спокойнее. Увлечений не было.
Вот разве что... Перед тем как погрешить со своей Антониной, шел Спиридон всегда на Рыбный рынок, что на Пятницкой. Первый раз попал туда случайно, по делам трактирным, и долго ходил меж рядов, любуясь разложенными, как на банных палатях, жирными тушами осетров и белуг, волнующе красной форелью, нежно влажными сомами... Мелкая рыба его не заинтересовала, как, впрочем, и живая, плещущаяся в гигантских рыночных аквариумах. В затмении Спиридон добежал до дому, где немедленно завалил Антонину и валял ее до полуночи.
С того дня и повелось: раз или два в неделю, перед грехом, хаживал он на рынок, грел себя... Над этой своей привычкой, впрочем, он не думал, не желая видеть в ней странности. Так и текла жизнь московской речкой Яузой, на непрозрачной воде которой и волнения не бывает никогда, если не кинуть в нее большой камень...
Таким камнем упал в жизнь Спиридона Григорий Распутин.
Распутин Григорий Ефимович частенько бывал в Первопрестольной по делам, и ничего странного в том нет, что, любивший хорошенько поесть, он оказался в Котовском трактире. Увидев там Спиридона, поначалу обомлел, а потом наблюдал уже долго, по-умному, с прищуром. Дернул наконец за рубаху, спросил:
- Эй, а ты не из села Энского, Тверской губернии? Помнишь ли мужика-странника?
Не узнать в этом сорокашестилетнем мужчине тогдашнего молодого, в общем, парня, лишь показавшемуся дядькой совсем еще тогда крохотному Спиридону, мешал черный густой волос и черный же глаз. Страшный.
- Узнал я тебя, дядька, видный ты, такого как не узнать? - сказал ему Спиридон.
- Я - человек сейчас для всей Расcеи видный!
Распутин был горд узнаванием, собой, ведь был он на пике силы своей, но как-то и тревожен.
- Садись, обскажи, как сам жив?
Спиридон сидел за столом, чего делать по половой своей должности не мог, смахивая рушником невидимую пыль, рассказывал о жизни своей в селе, в городе... Распутин слушал и, вовсе не слыша жужжание случайного и неинтересного, в общем, мужика, натужно пытался вспомнить, что же увидел в нем, еще ребенке, такого, не дающего сыто успокоить душу. Вспомнил сначала прозвище, а потом и все. Передернулся, зажал в кулаке бороду:
- Проси у жидка расчет, при мне теперь будешь! Так оно спокойней...
Григорий Распутин был Очень Хорошим Плохим человеком. А еще он иногда видел будущее. Водилось за ним много чего и проще: лечить мог понемногу, иногда говорил со зверьем... Человечишка же был он - дрянь, знал это, и этой дряни своей боялся, прозревая, что, простой тамбовский мужик, он поставлен кем-то - а Богом ли? - подпорой Российской короне и всему государству. Гнилой подпорой. И видел он в себе гниль эту да дрянь, понимал, что не исправить уже себя, пытался много раз, молил о силе, о вере, и еще грешил в молитве, умоляя избавить от чаши сей. Богохульство! И страх опять. И чтобы убить страх - опять всю ночь горят окна, что во двор дома на Гороховой, поет граммофон, звон, бабий визг, лай матерный...
Он знал, что погибнет все, и погибнет вслед за ним. И заставлял себя жить, а жить мог только премерзко. И отвращение к себе множило мерзость его жизни. Он знал, что разносит заразу. Охаживая фрейлину Анечку Вырубову, видел мнущийся железнодорожный вагон, инвалидное кресло и Петропавловскую крепость, аресты, опять аресты и долгое, безнадежное монашество. Похабство с Императрицей российской ничего не стоило его совести. Бормотал неразборчиво, валяя по кровати:
- Лучше, чай, ипатьевского подвала?
- Что ти гофорищ, мой мущик?
- Ничего, Сашка, ничего...
Ничего Гришка не мог, только прожить подольше да не отпускать от себя бывшего кошкинского полового, Спиридона. Взял его с собой в Петроград.
