Читаем Давайте краснеть! онлайн бесплатно

Annotation

«Библиотека Крокодила» — это серия брошюр, подготовленных редакцией известного сатирического журнала «Крокодил». Каждый выпуск серии, за исключением немногих, представляет собой авторский сборник, содержащий сатирические и юмористические произведения: стихи, рассказы, очерки, фельетоны и т. д.

booktracker.org

АВТОБИОГРАФИЯ

ДАВАЙТЕ КРАСНЕТЬ!

НА ВКУС И ЦВЕТ…

РОКИРОВКА

НОВЫЙ ПЕРЕХОД

ИСПОВЕДЬ ШЛАГБАУМА

«И ЗА УЧИТЕЛЕЙ СВОИХ…»

ГОНИТЕ ЕГО!

ДОРОГА-САМОБРАНКА

СПЛЕТНИ

ВНЕЗАПНАЯ РЕВИЗИЯ

АХ, ЭТОТ ГРИПП!

ИДЕАЛЬНОЕ МЕСТО

Я РАБОТАЮ ЖЕНОЙ

ХОЧЕТСЯ

ВОЗМУТИТЕЛЬ СПОКОЙСТВИЯ

ПРОДЕЛКИ ВОЛШЕБНИКА

СЛУЧАЙ НА СТАНЦИИ

НОВОГОДНИЙ ЦИРКУЛЯР

ИСПОВЕДЬ БЫВШЕГО АЛКАША

НЕ ГУБИТЕ МЕНЯ!

СМЕЛЫЙ ПОЧИН

ХРАНИТЕ СВОИ ГОДЫ

ПЛОД ПРОСВЕЩЕНИЯ

Более подробно о серии

INFO

Александр КАНЕВСКИЙ

ДАВАЙТЕ КРАСНЕТЬ!

*

Рисунки В. ШКАРБАНА

Библиотека Крокодила, 1990

Дружеский шарж И. ЛОСОСИНОВА

ДЕВИЗ: Смеется тот, кто смеется.

АВТОБИОГРАФИЯ

Я родился в 1933 году в городе Киеве. С детства ненавидел математику, но окончил Автодорожный институт. С высшей математикой. Меня всегда привлекали города с двойным названием: Монте-Карло, Буэнос-Айрес, Баден-Баден, — поэтому я попросил направление в Талды-Курган. Год проработал в Казахстане инженером-мостостроителем. Построил свой первый мост и написал свою первую пьесу, которая тоже провалилась. Поэтому в 1958 году вернулся в Киев и до 1982 года большую часть своей жизни проводил в поездах Киев — Москва и Москва — Киев. А когда стало не хватать денег па железнодорожные билеты, переехал в столицу на постоянное жительство.

С 1958 года занимаюсь только литературной деятельностью.

Поскольку я человек сентиментальный, то писал в основном сатирические рассказы: авторам таких рассказов в ту пору приходилось часто плакать. За один из таких оплаканных рассказов я получил международную премию на конкурсе «Алеко». Рассказы мои по недосмотру редакторов регулярно появлялись на страницах центральных газет и журналов, в том числе и «Крокодила».

Поскольку я оптимист, то писал и пьесы, и киносценарии в надежде, что пьесы будут ставить, а сценарии — снимать. Но вышло наоборот: сценарии ставили на полку, а пьесы снимали в день премьеры. Когда мне это надоело, я организовал новый театр-студию «Гротеск», в которой как драматург буду проталкивать свои пьесы, а как худрук — изымать их из репертуара.

ДАВАЙТЕ КРАСНЕТЬ!

В наступившем лете хочется сказать несколько прощальных слов о зиме. Она всегда была профессиональной очковтирательницей и показушницей: забьет мягким пухом выбоины на тротуарах и мостовых, наденет белые маскировочные халаты на безрукие скульптуры в скверах, набросит вуаль из сверкающих снежинок на облупленные фасады домов — красиво! А укажешь на эти подснежные недостатки соответствующим товарищам — в ответ:

— Сейчас ведь мороз, снег, вьюга… Весной приходите, весной!..

Потом наступает весна, самое молодое время года — все обновляется: и земля, и природа, и показуха. Летят снизу вверх весенние рапорты: «Приступили!.. Освоили!.. Начали перевыполнять!..» Правда, потом выясняется, что освоили, не приступив, а перевыполнили, не начав. Но это потом, а пока трубят-трубят весенние фанфары!..

— Стоп, стоп, стоп! — слышу я голос того же соответствующего товарища. — Не омрачайте сатирой летнего праздничного настроения.

А когда омрачать? У нас ведь изобилие праздников — сатире просто некуда воткнуться. Уже не хватает дней в календаре — разобрали на праздники. Каждое ведомство имеет свой собственный, персональный, и требует, чтоб его в этот день непременно славили и ублажали.

— Хорошо, не надо славить. Но не надо и критиковать. Напишите что-нибудь потеплее и помягче.

Издавна знакомое пожелание. К весне всегда заказывали теплые и мягкие фельетоны. Впрочем, и к зиме, и к осени. С годами сформировался такой демисезонно-праздничный фельетон, очень теплый и очень мягкий. Сколько я их понаписывал в своей жизни!.. Но все!.. Хватит!

Больше не хочу! Теплое и мягкое — на поля, им этого всегда не хватает. А я попробую пожестче и погорячей.

— Но зачем же сатира? Ведь есть еще и просто юмор, — слышу я знакомый вкрадчивый голос. Ладно, начнем с юмора. Но юмор — это та же сатира, только прокрученная через редсовет. А что, если вернуть ей первоначальную зубастость? Ведь в наше время сатиры негусто. Ей был поставлен боевой заслон из тренированных редакторов с авторучками наперевес. Провалит какой-нибудь чиновник сбор утильсырья или не откроет вовремя погребальную контору — за это его в редакторы: мол, последняя инстанция, не справишься, выгоним, как говорил мой южный приятель, «из везде».

И тут-то они уже стояли насмерть. Инструкции специальные заучивали наизусть. Курсы повышения бдительности проходили. И была у них система, специально разработанная, как сатиру «не пущать». Из трех пунктов. Первый: «Не смешно!»

Если же все читатели и слушатели смеялись, то в ход пускался второй аргумент: «Это не наш смех».

Когда же ценой огромных коллективных усилий удавалось доказать, что смеются именно нашим, самым здоровым смехом, тогда на головы неугомонных авторов обрушивали последнее обвинение, убойное, зубодробительное: «Народу это не надо».

Тут уже все, бороться бессмысленно: против народа не попрешь. Но меня всегда поражала, мягко говоря, смелость этих деятелей: встречаясь с народом только в банях, вещать от его имени.

Вот и покидали сатиру донкихоты, уставшие от борьбы с мельницами.

— Не могу рассмешить двенадцать инстанций, — оправдывался известный режиссер-комедиограф, отряхиваясь от жанра.

Я уже когда-то писал, что даже Салтыковы-Щедрины в последние годы переквалифицировались: Салтыковы сейчас снимают фильмы, а Щедрины пишут музыку. Нет, конечно, сатира у нас была, и даже острая, как безопасная бритва. И наши комедии с каждым годом становились острее тех, которые будут. Но, честно говоря, хотелось чего-то большего.

И вот настал день. С самой высокой трибуны прозвучал призыв к полной откровенности, к самой разоблачительной сатире. И тут вдруг выяснилось, что мы к этому не готовы. Все годы мечтали о таком времени, жаловались, что руки связаны, что не можем во весь голос гаркнуть… И вот разрешили, попросили, призвали. А «гарка» пока не получается. Уж очень те редакторы над нами поработали: мозги вправляли, шоры ставили, к каждой парадоксальной мысли тормоза приклепали. Но самое смешное, что на призыв быть смелыми первыми откликнулись именно они, наши шлагбаумы, восприняв это и как приказ, и как реальную возможность продлить свое пребывание в должностях. Они кипят и негодуют по поводу зажимщиков критики, они прыгают с ноги на ногу от нетерпения, так им хочется скорей разоблачать и искоренять. И тот, кто еще вчера даже в слове «некрасивый» вычеркивал частицу «не», сегодня исступленно требует самых острых проблем. Правда, он еще сам не знает каких, но требует.

А мы отвыкли говорить жесткую правду, хотя это — наш долг, наша профессия. Надо учиться, просто необходимо. Иначе и мы вольемся в большую армию непрофессионалов, которая нас незаметно окружила. Их много лет штамповали трафаретами анкет: «Не был… Не участвовал… Не привлекался…» Но ведь этого мало! Что он «не» — всем ясно. А что же он «да»?! Вот и взяло время нас за грудки и категорически потребовало опустить высокий уровень нашего непрофессионализма!

Долой нудных пропагандистов, засыпающих во время собственных лекций! Долой пассивных молодежных вожаков, настолько ленивых, что они размножаются зеванием — на большее не хватает инициативы!

Пора ликвидировать комитеты по неудобствам, которые есть в каждом уважающем только себя учреждении!

Хватит кормить рыб нефтью!

Хватит тратить энергию на доказательства нашего обязательного во всем приоритета, даже первого места в мире по отлову комаров на душу населения!

Давайте краснеть за каждую глупость, за каждую фикцию, за каждую халтуру. Нас с детства учили громко и дружно восклицать: «Нам хорошо! Нам весело! Нам прекрасно!» А теперь давайте научимся так же громко и дружно произносить: «Нам стыдно!» И если всем нам действительно станет стыдно за наши непрофессионализм и показуху, то мы упремся, мы напряжемся, мы направим все силы на то, чтобы поскорее избавиться от этих причин, вызывающих чувство стыда за самих себя!

НА ВКУС И ЦВЕТ…

Я всегда выглядел очень импозантно: моложавый, спортивный, в белой сорочке. Непременно при галстуке и в пиджаке, желательно темном, в любую жару, даже на пляже — такая одежда придает солидность и основательность… Где служил? Везде, куда посылали: в науке, культуре, на производстве. При чем тут знание профессии? Меня же не работать посылали, а руководить! Где сейчас?.. Снова в науке, хотя, честно говоря, ученых всегда недолюбливал — все в очках, все какие-то чокнутые, все что-то изучают. Микроскопы им подавай, препараты, лаборатории… Сплошные проблемы!

Вот я сейчас институтом радуговедения руковожу. Помню, как пришел, так сразу все безобразия и вскрыл. К примеру, смотрю — все красителей требуют. А где я их возьму? Если б в обиходе берегли, а то все цвета разбазарили: «Мне идет голубой цвет», «А мне розовый». И так каждый сам себе цвет выбирает. А по какому праву? Цвет не твой! Цвет — государственный! Какой выделим — такой и носи! А то, вы заметили, даже волосы — и те разные: один — блондин, другой — брюнет, третий — шатен, просто в глазах рябит. Что я предложил? Чтобы все одного цвета были, рыжие, например. Все подряд. Студенты — рыжие, доценты — рыжие, физорги — рыжие, профорги — рыжие… Тогда и профсоюз будет называться: «Союз рыжих». И производство выиграет. Поручат кому-нибудь невыгодную работу, он по привычке скажет: «Что я, рыжий?» — а ему в ответ: «Да, рыжий!» И все! И не отвертится!

А еще лучше, чтоб все — серого цвета. Серое всегда верней. Вот мы как-то сказки редактировали — все серое на первый план: серый волк, серенький козлик… И никаких красных шапочек — к серости надо приучать с детства! У нас в институте я запретил даже произносить такие слова, как «красота», «прекрасный», «краснеть»… Лично я уже давно не краснею. И ничего, как видите — руковожу!

Вообще меня в этот институт очень вовремя направили. Они тут черт знает чем занимались. Один, например, какие-то подозрительные краски изучал: охра, сурик, сиена жженая… Похоже на «геенна огненная»… Только я его отстранил, узнаю: другой полутона изучает. Ну, я ему за полутона — полузарплату. И предупредил:

— Если не прекратите — вам придется покинуть институт.

— С радостью, — отвечает. — Тут после вашего прихода ни одного цвета радуги не осталось. Вы всем устроили желтую жизнь. Тоска зеленая!..

— Значит, два цвета все-таки остались. Спасибо за сигнал, — говорю, — и их ликвидируем.

Пошел дальше по институту. Вхожу в лабораторию. Смотрю: умник какой-то сидит, что-то изучает.

— Что делаете? — спрашиваю.

— Спектральный анализ, — отвечает.

Ну, думаю, это ничего. Там сотрудник есть Спектор — значит, его анализ изучает. Потом вдруг узнаю, что он втихую новый цвет выводит. Представляете?.. Только я со старым разделался, а тут новый. Ну, я, конечно, его выгнал. Мне говорят: «Как вы могли? Ведь это же светлая личность!» А мне наплевать, что светлая. Мне его вместо лампочки не вешать. Взял другого, потемней.

— Что такое радуга, представляете?

— Представляю, — говорит, — когда-то коромысла гнул.

Какое образное мышление!

— Сидите, — говорю, — и подбирайте палитру.

Сидит, колдует. А я спокоен: этот никаких суриков, никаких полутонов не выдумает. И вдруг узнаю: новенький из радуги самогон гонит. Из каждого цвета — свой сорт. Семь сортов. И название каждому придумал: «Красногон», «Желтогон», «Синюха», «Зеленуха»… Какой острый ум!.. Прихожу и так строго спрашиваю:

— Что делаете?

— Палитру, — отвечает. — В день по литру, могу — по два.

Вижу, сметка у него есть. Да и народ к нему потянулся. Особенно в обеденный перерыв: кто с вопросом, кто с советом, а кто просто со стаканом. Пусть, думаю, дальше инициативу проявляет. Прошла пара дней — он всех лаборантов на группы разбил и выдал по радуге. Каждая радуга — на троих. Сидят и гонят. План гонят — прогрессивка идет. Словом, наладил он производство: подсобное хозяйство завел, отходы от радуги свиньям скармливает. Хозяин!.. Не то что до него один был> солнечных зайчиков хотел вывести. Не кроликов, не уток — а зайчиков.

— Для чего? — спрашиваю.

— Для детей, — отвечает. — Чтоб им веселей было.

Ну, как с такими кадрами работать?!

А еще один — светящиеся краски изобретал, чтоб, мол, ночью людям видно было.

— Ни к чему это, — объяснял я ему. — Ночью порядочный человек спит или анонимки пишет, а не шляется по городу!

Не-е-ет! Очень вовремя меня к ним направили: всех этих фантазеров разогнал. Остались люди солидные, исполнительные, дальновидные. Все — дальтоники, все эти цвета лютой ненавистью ненавидят. А трудоспособность — удивительная: изнывают, мучаются, но свои семь часов честно отсиживают. Сидят и ждут. Пенсии, за выслугу лет. А что, не заслужили?

Надеялся и я тут до пенсии додержаться, но вдруг все эти новшества: гласность, демократизация, перестройка… Честно говоря, сперва испугался, думал — слечу. А потом прислушался, присмотрелся и решил: чего бояться! Перестройка так перестройка! Не такое переживали! И быстренько перестроился. Пиджачок и галстучек скинул— хожу в демократическом свитере, с ненавистными интеллигентами стал здороваться за руку, улыбаюсь им, хлопаю по плечам. Самогонщика немедленно прогнал. Спектора на всякий случай премировал. Всех Цветаевых издаю, Андрея Белого, Рину Зеленую. Фейерверки яркие запускаем повыше, чтоб заметили. План по красному перевыполнили.

Думаю: теперь, после такой моей личной перестройки, меня уже никто тронуть не посмеет. Так что еще поруководим!

РОКИРОВКА