Читаем Даш Аколь онлайн бесплатно

ДАШ АКОЛЬ

Все жители Шираза хорошо знали, что Даш¹ Аколь и Кака̀² Рустам — смертельные враги.

Однажды Даш Аколь зашел в чайную «Два столба», где был завсегдатаем. Усевшись на корточках на саку̀³, он помешивал большим пальцем лед в чашке с водой. Рядом с собой он поставил клетку с перепелкой, накинув на клетку кусок красной материи. Неожиданно в чайную ввалился Кака̀ Рустам. Грызя семечки и насмешливо поглядывая на Даш Аколя, он уселся как раз напротив и подозвал мальчишку-слугу.

— Ну-к-к-ка, п-п-паренек, п-п-принеси мне чаю!

Даш Аколь строго взглянул на мальчика. Тот испугался и сделал вид, что очень занят и не слышал приказания Кака̀ Рустама. Один за другим вынимал он стаканы из бронзовых подстаканников, опускал их в ведро с водой и потом очень медленно перетирал. Стаканы тихонько поскрипывали, когда по ним проводили салфеткой.

Кака̀ Рустам, возмущенный подобным невниманием к своей особе, закричал:

— Разве т-т-ты оглох? Я ведь т-т-тебе говорю!

Мальчик, нерешительно улыбаясь, посмотрел на Даш Аколя.

— Ч-черт п-побери! — вскипел Кака̀ Рустам. — П-пусть те, что г-г-грозятся, выйдут с-сегодня ночью на улицу, если они счи-т-тают с-с-себя настоящими лутѝ⁴, п-пусть разомнут с-свои руки и ноги!

Даш Аколь, продолжая вертеть лед в чашке, незаметно наблюдал за происходящим. Услышав слова врага, он громко захохотал, и из-под его усов, окрашенных хной⁵, блеснули крепкие белые зубы.

— Хвастают только трусы! — проговорил он. — Потом разберемся, кто из нас храбрый Рустам⁶ и кто трусливый Эфенди⁷!

В чайной засмеялись, но не над заиканиями Кака̀ Рустама: всем давно было известно, что он заика. Смеялись над другим.

Даш Аколь в городе был известен так, как, например, бывает известен в деревне бык с белой отметиной на лбу. Не было ни одного лутѝ, который не испытал бы на себе силу его кулаков. Каждый вечер Даш Аколь появлялся в квартале Сардизак и, выпив в каком-нибудь кабаке бутылку водки, становился грозным и внушительным. Где уж там Кака̀ Рустаму до него. Тут даже если бы дед Рустама объявился, то и он не смог бы соперничать с Даш Аколем! Да и сам он прекрасно понимал, что не может быть ни партнером, ни соперником Даш Аколя, тот уже дважды избивал его и три или четыре раза сидел у него на груди, когда они боролись.

Счастье ему изменило и в последний раз. Было это несколько ночей назад. Кака̀ Рустам, видя, что улица пустынна, начал бесчинствовать. Неожиданно, как смертоносный вихрь, на него налетел Даш Аколь, здорово треснул кулаком и заорал:

— Кака̀, ты что, баба, которая скандалит, когда мужа нет дома? Или ты накурился опиума, и он совсем затуманил тебе мозги? Знаешь, это забавы трусов, брось их! Что ты корчишь из себя бродягу? И тебе не стыдно?! Зачем ты каждый вечер вымогаешь у людей деньги? Ведь это — то же самое, что обыкновенное нищенство! Клянусь циновкой Али⁸, если ты еще хоть раз будешь хулиганить, я с тобой разделаюсь. Вот этим мечом я разрублю тебя пополам.

Кака̀ Рустаму пришлось уступить, однако он решил отомстить Даш Аколю и теперь только искал случая, чтобы с ним посчитаться.

Жители Шираза любили Даш Аколя. Особенно он был известен в квартале Сардизак, где верховодил всеми лутѝ и творил суд и расправу. Даш Аколь никогда не задевал женщин и детей, больше того, был ласков с ними, и, если какой-нибудь наглец приставал к женщине или задирал кого-нибудь, он не уходил целым от Даш Аколя. Даш Аколь любил помогать людям, а когда у него было хорошее настроение, он даже подносил им до дома тяжести.

Но чего Даш Аколь не переносил, так это соперничества, поэтому он терпеть не мог Кака̀ Рустама, который бахвалился и болтал всякую чепуху, особенно когда накурится опиума.

Переживая только что полученное оскорбление, Кака̀ Рустам сидел в чайной, исходя желчью, и жевал свои усы. Он был так зол, что если бы его ударили в этот момент ножом, то из раны не выступило бы ни капельки крови.

Через несколько минут хохот утих, и все как будто успокоились. Лишь подручный-мальчишка в рубашке с круглым воротом, бумажных шароварах и тюбетейке все еще корчился от смеха, держась руками за живот. По правде говоря, посетителям чайной тоже хотелось смеяться, когда они смотрели на мальчишку. Кака̀ Рустам не выдержал. Он вскочил с места, схватил стеклянную сахарницу и бросил ее в голову мальчика. Но сахарница попала в самовар, самовар вместе с чайником упал на землю и разбил несколько стаканов. Кака̀ Рустам выпрямился и с перекошенным от злобы лицом выскочил из чайной.

Владелец чайной растерянно поставил самовар на место:

— У Рустама⁹, — сказал он с грустью, — было всякое оружие, а у нас — только этот помятый самовар, и тот теперь пропал.

Но лишь только он упомянул имя Рустама, как в чайной раздался новый взрыв смеха. Владелец чайной хотел было наброситься на своего помощника, но Даш Аколь достал из кармана кошелек с деньгами и, улыбнувшись, бросил его хозяину.

Тот взял кошелек и, взвесив его на руке, засмеялся.

В это время в чайную вбежал человек в бархатном жилете, широких штанах и невысокой войлочной шапке. Он осмотрелся по сторонам, подошел к Даш Аколю и поздоровался с ним.

— Хаджи Самад скончался! — сказал он.

Даш Аколь поднял голову.

— Да простит господь его грехи!

— Разве вы не знаете, что он оставил завещание?

— Ведь я не пожиратель трупов, иди и скажи это тем, кто питается покойниками!¹⁰

— Но ведь он сделал вас опекуном своего имущества!..

Казалось, на лице Даш Аколя разгладились все шрамы. Он оглядел пришедшего с головы до ног и провел рукой по лбу. От этого движения его яйцевидная шапка свалилась и обнажился лоб, одна половина которого была коричневой от загара, а другая, под шапкой, совсем белой. Он покачал головой, достал трубку с инкрустированным чубуком, не спеша набил табак, примял его большим пальцем, потом зажег.

— Да простит аллах грехи Хаджи, он вот спокойно умер, а мне доставил столько хлопот. Ну, что же делать, ступай, я приду следом, — проговорил он.

Приходивший — это был приказчик Хаджи Самада — большими шагами вышел на улицу.

Даш Аколь не спеша затягивался. Он сидел серьезный, насупившийся, и казалось, будто черные тучи внезапно погасили царившие до этого в чайной смех и веселье.

Даш Аколь выколотил трубку, поднялся, отдал мальчику клетку и вышел на улицу.

Когда Даш Аколь появился во внешней половине¹¹ дома Хаджи Самада, там уже закончилась похоронная молитва. Лишь несколько чтецов корана и мелких служек ссорились из-за денег. Даш Аколь некоторое время подождал возле водоема, потом его позвали в большую комнату, широкие раздвижные окна которой были открыты. В комнату вошла хозяйка и села за занавеской¹². После обычной церемонии приветствия Даш Аколь сел на тюфяк и сказал:

— Ханум, пусть аллах облегчит ваши страдания, да принесет аллах вам счастье в детях!

— В ту ночь, когда Хаджи стало плохо, к его постели привели имама соборной мечети, и Хаджи в присутствии всех господ назначил вас опекуном и душеприказчиком. Должно быть, вы раньше знали Хаджи? — грустным голосом проговорила хозяйка.

— Пять лет назад мы познакомились во время путешествия в Казерун.

— Покойный Хаджи всегда говорил, что если вообще на свете существует настоящий человек, так это Даш Аколь!

— Госпожа, больше всего я дорожу своей свободой, но теперь, когда я связан долгом по отношению к умершему, клянусь лучом солнца, что буду не хуже почтенных господ, носящих чалму!

Он повернул голову и вдруг увидел девушку с взволнованным лицом и томными черными глазами. Взгляды их встретились, но девушка, словно застыдившись, опустила занавес и скрылась. Была ли она красивой? Может быть. Во всяком случае ее глаза сделали свое дело: Даш Аколь опустил голову и покраснел.

Это была Марджан, дочь Хаджи Самада, которая вышла сюда из любопытства: ей очень хотелось посмотреть на знаменитого даша — своего опекуна.

Со следующего дня Даш Аколь занялся делами Хаджи. Пригласив опытного маклера, двух почтенных жителей квартала и писца, он зарегистрировал все имущество. Излишки сложил в амбар и опечатал: то, что нужно было продать, — продал, при этом купчие крепости ему читали вслух. Он выплатил все долги и собрал накопившуюся задолженность. Все это Даш Аколь сделал в течение двух дней и ночей.

На третью ночь усталый Даш Аколь направился домой. На перекрестке Сеид Хадж Гариб он встретил слесаря Имамголи, который сказал ему:

— Вот уже две ночи, как вас подстерегает Кака̀ Рустам. Вчера он сказал: «Этот парень здорово меня надул, наверно он забыл о своем слове».

— Не беспокойся! — ответил Даш Аколь и провел рукой по усам.

Даш Аколь хорошо помнил, как три дня назад Кака̀ Рустам угрожал ему в чайной «Два столба». Он прекрасно изучил своего соперника, было ясно, что тот уговорил Имамголи попугать его. Поэтому, не обращая внимания на слова слесаря, он отправился дальше. Всем своим существом Даш Аколь стремился к Марджан. Тщетно он пытался не думать о ней, образ ее неотступно следовал за ним.

......................................................................................................................................................................................

Даш Аколю было лет тридцать пять. Он выглядел крепким и сильным мужчиной, только вот лицо у него было некрасивое, на первый взгляд оно могло показаться даже безобразным. Впрочем, стоило поговорить с Даш Аколем или послушать один из многочисленных рассказов о его жизни, как он сразу же покорял собеседника. Если бы не шрам от ножа, пересекавший лицо Даш Аколя слева направо, то наружность его можно было назвать благородной и привлекательной. У Даш Аколя были карие глаза, густые черные брови, широкие скулы, тонкий нос, черные усы и борода. Но лоб и щеки покрывали заросшие багровой кожей рубцы и шрамы, которые обезобразили его лицо, в складках морщин виднелась красноватая кожа. Особенно его уродовало левое веко, оттянутое вниз.

Отец Даш Аколя был крупным помещиком Фарса¹³. После его смерти все наследство досталось единственному сыну. Однако Даш Аколь был беззаботен и щедр и не дорожил ни деньгами, ни имуществом. Свое состояние он раздал неимущим и нуждающимся. Он стремился к полной свободе, у него не было никаких привязанностей. Иногда, напившись, он дико вопил на перекрестках или же частенько пировал с компанией прихлебателей. Этим, собственно, и ограничивались все его пороки и добродетели. Самое же удивительное заключалось в том, что до сих пор любовь не пробила бреши в его сердце. Сколько раз приятели подтрунивали над ним из-за этого, приглашали его на интимные пирушки, но он всегда их сторонился.

Однако, с тех пор как он стал душеприказчиком Хаджи Самада и увидел Марджан, жизнь его совершенно изменилась. Теперь он был облечен доверием умершего и принял на себя большую ответственность, которая угнетала его еще потому, что он был влюблен в Марджан.

Человек, который растранжирил свое состояние и вел беспечный образ жизни, теперь с самого утра, едва поднявшись с постели, думал лишь о том, как бы увеличить доходы от имущества Хаджи Самада. Вдову и детей Хаджи Самада он перевел в небольшое помещение, а их дом сдал в аренду; для детей нанял домашнего учителя; капитал Хаджи Самада пустил в оборот, — словом, с рассвета дотемна бегал и хлопотал по делам семьи Самада.

Даш Аколь перестал шататься по ночам и устраивать дебоши на перекрестках. Он больше не кутил с друзьями и выкинул из головы всякое озорство.

Между тем бродяги и хулиганы, завидовавшие ему, подстрекаемые муллами, которым не удалось поживиться за счет умершего, стали насмехаться над Даш Аколем и сплетничать о нем на всех сборищах и во всех чайных. Чаще всего сплетни о Даш Аколе можно было услышать в чайной «Под чинарой».

— Это ты о Даш Аколе? Э, у него губа не дура! — говорили там. — Вот, собака! Наконец-то он от нас отвязался! Все вынюхивает в доме Хаджи, как будто нашел что-то. Теперь если уж и появляется в квартале Сардизак, то поджимает хвост и старается, чтобы его никто не заметил.

Кака̀ Рустам, заикаясь, выкладывал то, что лежало у него на сердце:

— Седина в бороду, а бес в ребро! — болтал он. — Наш парень стал любовником дочери Хаджи Самада! Он спрятал свой кинжал в ножны и пытается отвести людям глаза. Немало пришлось ему хитрить и изворачиваться, пока он стал душеприказчиком Хаджи и заграбастал его имущество. Пусть аллах пошлет ему счастье!

Многие перестали уважать Даш Аколя, никто уже не старался угождать ему. Куда бы он ни заходил, вокруг сразу начинали перешептываться и издеваться над ним.

Даш Аколь кое-что слышал, но не обращал внимания на эти разговоры. Любовь к Марджан пустила в его сердце такие глубокие корни, что он не мог думать ни о чем другом, кроме нее.

Сознавая безнадежность своей любви, он стал ночами пить, а для развлечения купил попугая. Подолгу просиживал он возле клетки, жалуясь птице на свою тоску.

Если бы Даш Аколь посватался к Марджан, мать с радостью отдала бы за него девушку. Однако он не хотел связывать себя женой и детьми, он стремился быть, как всегда, свободным. Кроме того, Даш Аколь считал, что отплатит злом за добро, если женится на девушке, оставленной на его попечение. Каждый вечер разглядывал он в зеркале свои багровые рубцы, оттянутое книзу веко и громко жаловался:

— Конечно, она меня не полюбит! Она найдет себе молодого, красивого мужа... нет, это нечестно... Ей всего четырнадцать лет, а мне уже сорок... Что же делать? Эта любовь меня погубит... Марджан... Марджан... ты меня убиваешь, кому я расскажу об этом... Марджан, любовь к тебе меня убила!..

Глаза его наполнялись слезами. Он пил водку стакан за стаканом, потом засыпал в обнимку с горем.

...В полночь, когда Шираз со своими извилистыми улочками, благоухающими садами и красным вином погружался в сон, когда спокойные и таинственные звезды мерцали на черном, как смола, небе, а Марджан, с раскрасневшимися щеками, мирно дышала и во сне вновь переживала все виденное за день, в этот час любовь, безумная страсть и нежные чувства Даш Аколя освобождались от той искусственной оболочки, которую создавали правила приличия, внушенные ему с детства, и мысленно он обнимал Марджан крепко и свободно, слышал тихое биение ее сердца и словно чувствовал ее нежные губы и горячее тело, целовал ее лицо... Но когда он просыпался, то снова проклинал жизнь, как безумный метался по комнате, бормоча что-то про себя. Весь же день, чтобы заглушить в себе любовь, он проводил в беготне и хлопотах по делам покойного Хаджи.

Так прошло семь лет. Даш Аколь не присвоил себе ни единого гроша за труды по опеке. Если болел кто-нибудь из детей Хаджи Самада, он, как любящая мать, день и ночь просиживал у постели больного. Он очень привязался к этой семье. Однако любовь к Марджан была, видимо, совсем иного рода, и, должно быть, именно эта любовь сделала Даш Аколя таким спокойным и покладистым. За это время все сыновья Хаджи Самада оказались при деле.

И вот то, чего не должно было случиться, случилось.