Читаем Дарующая жизнь (СИ) онлайн бесплатно
Девчонка была одета смешно: коротенькая майчонка, узенький кургузый пиджачок, тесные штанишки – словно выросла из одежды. Смешная мода. Мода всегда смешная. Однако Лена все равно чуточку позавидовала девчонке: тоненькая, стройненькая, можно и пузико голое демонстрировать, и нелепые шлепанцы с загнутыми носами надеть, потому что молодая… Так и тянуло подумать нечто вроде «а вот в наше время…», но Лена эту свежую мысль от себя старательно отогнала.
На девчонку поглядывали, что ей невероятно льстило, она была чрезвычайно собой довольна и прямо-таки несла свое юное тело. На Лену, естественно, никто внимания не обращал, и это ее нисколько не задевало. Привычно было. Она и в юности-то не любила выделяться из толпы, а сейчас и подавно.
Было жарковато, а ветер налетал неприятно холодный. Нормальное сибирское лето. Была бы настоящая жара, никакой начальник не смог бы выгнать Лену на улицу ни с каким поручением, тем более плохо замаскированным под просьбу. А так чего бы не прогуляться, не отнести скучную белую папку из плохого картона с надписью «Дело №», в которой дела не было, были варианты договора. А может, и что-то другое – какая разница, начальственные дела ее не волновали. Пакет с папкой был легкий, и ветер отдувал его в сторону, а потом шуршаще хлопал им по ноге. Это немножко раздражало.
На площади шевелилась плотная толпа. Столько народу одновременно да в наши пофигистичные времена? Пожалуй, такое количество людей она видела только в те давние годы, когда в хорошую погоду на первомайскую демонстрацию собирались не только те, кого заставляли, но и те, кому просто хотелось прогуляться. Но по площади тогда двигались колоннами, по расписанию выкрикивая «ура» и даже не прислушиваясь к декламируемым лозунгам. А эта толпа стояла. Наверное, если посмотреть сверху, появится штамп «волновалось людское море», а отсюда, с земли, никакого моря – просто толпа, спокойная такая, никак не похожая на митингующую. Да и не придет столько людей на митинг, надоело всем, ничего нового все равно не услышишь. И всякие цветочные революции это не напоминало, потому что на лицах не горел праведный энтузиазм. Люди просто стояли. То есть они двигались, переходили с места на место, осторожно или грубо проталкиваясь меж других, разговаривали, но не орали, и периодически посматривали в сторону театра. Лена тоже посмотрела. Что-то было не так… Ух ты, надо же… Неужто наконец решили убрать это монументально-революционное убожество? Ленин в гранитно развевающемся пальто и с взглядом, устремленным не в светлое коммунистическое будущее, а в верхние этажи Центробанка, мощная тетенька с многотонным колосом в воздетой руке (или это была оливковая ветвь? хотя какие оливки в Сибири) и еще несколько товарищей, описать которых Лена бы не смогла – не хранилось в памяти, хотя монумент мозолил глаза большую часть ее жизни. Проскальзывало мимо, как многое, чего она видеть не хотела, но вынуждена была видеть.
Колоса не было. Ленина тоже. Опять столько денег влупили, лучше бы в больницу какую отдали или на другое благое дело, а это уродство покрупнее лубянковского Феликса, его на голом энтузиазме одним подъемным краном не своротишь. А с другой стороны, теперь не надо изощряться, чтобы Оперный сфотографировать не сбоку-сверху, а прямо…
Собственно, Оперного тоже не было. Чешуйчатый купол был – а театра не было. Купол был выше и уже, не торчала за ним стена, в которой прятался железный занавес, в случае пожара отсекающий сцену от зала… или зал от сцены. Так ли это, Лена не знала, но объяснил кто-то еще в детстве, вот и запомнилось. А на месте Владимира Ильича сотоварищи возвышался солидных размеров постамент. Точно, митинг. Влезет сейчас на этот постамент очередной оратор, прокричит в фонящий микрофон очередные правильные слова о благе народа и коррупции в верхах, толпа взорвется криками, в которых доминировать будет нормальный русский мат… Лена на митингах, правда, не бывала, но как они еще должны проходить? По телевизору именно такие показывали, когда Лена еще смотрела что-то, кроме фильмов.
Толпа оказалась не такой уж плотной, но проталкиваться через всю площадь не хотелось, и Лена отправилась в обход, мимо магазина, входа в метро, банка – а дальше не получилось. Использовать локти, чего она не умела, либо выбираться на Советскую и спокойно идти там? Вежливое «позвольте» больше не действовало – ее просто не замечали, и это было уже не привычное «скользнул взглядом и забыл», а нечто демонстративное. Нехорошо. Обидно. Она все-таки не мышка, а такая вполне солидная женщина, прилично одетая, не красотка, но не уродина…
Как-то незаметно она оказалась у самого банка. Там было спокойнее, никто не толкался и никто не давил. Вообще никого не было на пятачке в пару квадратных метров, кроме этакого вальяжного немолодого мачо, прислонившегося к пачкающей побелкой стене. Он смотрел прямо на Лену, и это ей не нравилось еще больше, чем массовое невнимание. Нечего было мачо в ней увидеть – не фотомодель. А он смотрел. Даже не мигал. И взгляд был такой… не оценивающий, который свойствен импозантным самцам, а скорее изучающий и абсолютно нейтральный. Лена хотела пройти мимо с независимым видом, но ни вида не получилось, ни пройти. Толпа сомкнулась, оставив только этот островок возле мачо. И все дружно повернулись к помосту. Похоже, появился первый ритор, но речи еще не начинались.
На помосте были два человека, нисколько не похожие на кандидатов в депутаты и тем более на депутатов. На профессиональных орателей они тем более похожи не были. Один занимался каким-то делом, то ли что-то перекладывал, то ли что-то настраивал, крепкий такой дядечка с блестящей плешью. Второй смотрел на толпу, держа руки за спиной. Лена бы на месте толпы обиделась и закидала его помидорами: не взгляд был – чистое оскорбление. А толпа ничего, таращилась в ответ и агрессии не выказывала. Разве что любопытство. Вот и Лена полюбопытствовала. Он был интересный, на ее взгляд: тонкий, гибкий, с худым лицом, длинноватым носом и большущими сине-серыми глазами…
Стоп. Это называется больная фантазия. На таком расстоянии даже с острейшим зрением, а не с Лениным сообразным возрасту только и можно было увидеть, что силуэт, да еще против солнца, а тут – глаза у него сине-серые. В крапинку! И...
Глаза были в крапинку. Рубашка была белая, чистая, но неглаженая. Встрепанные темно-серые волосы. Вот так – не черные, не каштановые, а темно-серые. Наверное, из-за редкой, но равномерно разбросанной седины. Впалые щеки. Невозможно это разглядеть. В принципе. И без принципа невозможно. Разве что в бинокль.
«Крыша едет», – пробормотала Лена. Была у нее привычка говорить сама с собой, тихонечко, на это традиционно никто не обращал внимания, даже если и слышал,
– На месте твоя крыша, не переживай, – с иронией сказали сзади. Лена покраснела, но поворачиваться не стала. Якобы не вычленила в негромком гудении толпы один голос. А голос продолжил: – Ты в полном порядке. Такие, как ты, всегда в полном порядке.
Знаток душ человеческих. И. о. дедушки Фрейда. Специалист. Да еще хам – тыкать женщине почти что средних лет… Или уже не почти что?
На постаменте что-то происходило, и это что-то все меньше и меньше напоминало митинг. Упитанный возился около худого, а худой все так же насмешливо смотрел на толпу, ни на кого конкретно и на всех сразу. А вот на Лене отчего-то ненадолго задержал взгляд и даже едва уловимо улыбнулся ей, как старой знакомой.
– Заметил, – уважительно произнес мачо. – Надо же, а я и не знал, что он тоже сразу видит.
– Видит что? – не выдержала Лена.
– Как что? Тебя, конечно. Жаль, я не знал этого раньше.
Ну дурак, подумала Лена, я, конечно, человек не запоминающийся, однако меня всегда все видели, в том числе и четверть часа назад, когда уступали дорогу или буркали «извиняюсь», задев локтем.
Плешивый отошел, снова завозился с какими-то предметами, а худой так и стоял на прежнем месте, только руки у него были не за спиной, а воздеты выше плеч, не совсем так, как у отсутствующей монументальной тетки, больше это было похоже… Мама моя. На распятие. И на запястьях были веревки. Обыкновенное такое вервие, слегка разлохмаченное, бурое… Руки были привязаны к воздуху…
Нет. К кресту. К совершенно прозрачному кресту. Присмотревшись, Лена увидела игру света в форме креста. Радужные блики. Стеклянный он, что ли?
– Конечно, стеклянный, – усмехнулся мачо. – Самый прочный материал все-таки.
– Что тут происходит? – спросила Лена. Собственно, чисто риторически, скорее себя, чем его, но он ответил:
– Шута казнят, – пояснил мачо. – Что ж еще может собрать столько народу?
– Концерт Пола Маккартни, – огрызнулась Лена. – Митинг с Жириновским. Бесплатная раздача водки.
– А что, у вас это практикуется – водку раздавать? – заинтересовался мачо, но Лена не отреагировала. Не смогла. Потому что худой снова смотрел на нее – через всю площадь, и этот взгляд, понимающий и чуть-чуть усталый, был осязаем. Он щекотал лоб и заставлял слезиться глаза, ерошил волосы вместо ветра и поправлял цепочку на шее. А потом худой опять стал наблюдать за всеми и ни за кем.
– Удивительно… – очень тихо сказал мачо. – Эх, где ж этот парень раньше был…
«Парню» было на вид побольше тридцати, как не к сорока… Нет, ну как можно что-то рассмотреть? Площадь не гигантская, но уж и не маленькая, от банка до гранитного вождя было никак не меньше сотни метров, а может, и больше, с глазомером у Лены было неважно. Она ведь и черты каменного лица с такого расстояния не разглядела бы, приди такая блажь в голову, а Ильич был фигурой крупной не только в истории, но и на фоне театра. А худого она видела, словно он стоял в двух шагах. До мелочей видела. Резкие морщины от носа к углам рта и мелкие морщинки возле глаз, крохотный шрамик на виске и плетение цепочки в распахнутом вороте, швы на рубашке и торчащие из веревок махры. И взгляд в крапинку. И чутошную понимающую улыбку, адресованную ей. А на таких, как она, мужчины не смотрят, если нос к носу не столкнутся.
– Черт меня побери, – немножко повысился голос мачо… Нет, не повысился. Стал каким-то трубным. Глубоким. Такими в кино пришельцы разговаривают перед тем, как аборигеном подзакусить. – Черт меня побери, женщина, если тебя еще и зовут Делиена…
Лена повернулась… скорее, чтобы не свихнуться окончательно, чем для лицезрения мачо, и язвительнейшим тоном проворковала:
– Можете не волноваться, меня зовут гораздо проще – Елена.
И взгляд мачо стал таким же, как у худого: понимающим и осязаемым.
– Делиена… Надо же. Столько лет не встречал. С возвращением.
Он отвесил Лене поклон. Не шутливый. Вот просто взял и склонился, заложив за спину одну руку и прижав в груди вторую, постоял так, согнутый, не меньше чем полминуты и выпрямился. Лена, не меняя тона, улыбнулась так любезно, что ей самой во рту сладко стало.
– Не припомню, сударь, что встречалась с вами даже и в той жизни.
– Это в какой? – озадачился мачо. – Жизнь – она жизнь и есть, что значит – в той? У вас там что, в реинкарнацию верят? В эту дребедень?
– У нас тут много во что верят…
– У нас? – усмехнулся мачо. – Ты от шута-то глаза оторви, по сторонам глянь.
Лена демонстративно глянула, и первое, что она углядела, была та самая довольная собой девчонка… только вместо голопупой маечки и кургузого пиджачка на ней было платье с вырезом до того самого пупка и высоким разрезом в пышной юбке, через который она гордо выставляла тощенькую ножку. Смотрелось это куда более неприлично, чем штанишки туже кожи и голое пузо. К ней жались сразу трое лиц мужского пола: старичок в мешковатом лапсердаке, оборванец с немытой рожей и зеленый мальчишка с увесистым кинжалом на поясе. Расшитом золотой ниткой и усеянным стразами неестественной величины. «Смотри, смотри, Делиена, – посоветовал голос, – много интересного увидишь».
Банально безликий современный город размывался, меняясь на столь же банально безликую декорацию для съемок костюмного фильма. Бетон модифицировался в каменную кладку, асфальт – в брусчатку, куб центробанка украсился плющом и портиком с колоннами… Крыши вытягивались вверх, украшались флюгерами, шифер таял и становился разноцветной черепицей. Окна меняли форму и даже цвет – никаких банальных пластиковых рам, только дерево, только стекло – мутное, неровное и, надо признать, грязноватое. Выпячивались балки, которых раньше просто не было. Размывались столбы и рассыпались невидимой пылью провода, рекламные щиты сами собой перерисовывались в вывески, а приземистое здание мэрии, по недоразумению называвшееся памятником архитектуры, становилось вполне соответствующим табличке… Стоявший неподалеку парень в бабски вышитом жилете выдал своему соседу тираду из обыкновенных и вроде вполне литературных слов, но отчего-то сразу стало ясно, что это поток так называемой площадной брани, витиеватой и красочной, ничуть не похожей на классический русский мат. Голова закружилась так сильно, что Лена привалилась к стене, не заботясь о том, что испачкает светлое платье – город не отличался чистотой… а вместо песочного цвета польского платья чуть ниже колен на ней было нечто черное почти до земли. Мачо поддержал ее под руку. Сапоги-штаны-куртка – и шпага на перевязи. Длинная. В простых ножнах и с впечатляюще потертым эфесом – ей явно нередко пользовались.
– Сейчас привыкнешь, – пообещал мачо. – Ты быстро привыкаешь, Странница. Уж я-то знаю.
Или филиал Голливуда переехал в Новосибирск, или филиал дурдома обосновался. А площадь Ленина – место для выгула пациентов. Большого количества пациентов.
Что-то скользнуло по щеке, и Лена стремительно обернулась. Это опять был взгляд человека у креста. Плешивый стоял в паре метров от него, делая странные телодвижения, словно лассо сматывал, а потом размахнулся, что-то взвилось в воздух, и толпа дружно выдохнула жадное «А-ахх!» А поперек белой рубашки проявилась красная полоса, сначала узкая, потом начавшая расширяться. И Лена легко осознала, что это расплывается кровь.
– Тьфу ты черт, – проворчал мачо, – вы со своим научно-техническим прогрессом начисто отвыкли от вида крови наяву, верно? Но ты смотри. Ты не на кровь смотри, смотри ему в глаза. Ты видела когда-нибудь глаза человека перед казнью? Смотри. Редкое развлечение…
