Читаем Дали онлайн бесплатно

Красное знамя, весть о пролетариате,

Извиваясь кольцом,

Плещет в голубые провалы вероятия

Над Кремлевским дворцом;

И новые, новые, странные, дикие

Поют слова…

Древним ли призракам, Мойрам ли, Дике ли,

Покорилась Москва?

Знаю и не узнаю знакомого облика:

Все здесь иным.

Иль, как в сказке, мы все выше леса до облака

Вознесены?

Здравствуй же, племя, вскрывающее двери нам

В век впереди!

Не скоро твой строй тараном уверенным

Судьба разредит!

Лишь гром над тобой, жизнь еще не воспетая,

Свой гимн вопил,

Но с богами бессмертье — по слову поэта — я

Заживо пил.

Волшебной водой над мнимой усталостью

Плеснули года.

Что-нибудь от рубцов прежних ран осталось ля?

Грудь молода.

С восторгом творчества, под слепыми циклонами,

Мечту сливать

И молодость в губы губами неуклонными

Целовать.

24 марта 1922

Все же где-то в сонном атолле

Тень свою пальмы купают.

В Рязанском пруду оттого ли

До страдания бледны купавы?

В океаны вдвинутый стимер

Уследишь ли с пляжа лорнетом?

И станет ли наш сон возвестимей

В синеве горящим планетам?

Мы радио бросаем в пространство,

Видим в атоме вихрь электронов,

Но часто мечтаем про странность

Природы, мимозу тронув.

Мы все — Робинзоны Крузо,

И весь мир наш — спокойный остров;

Он без нас будет мчаться грузно

В ласке солнца, знойной и острой.

И вся груда наук и раздумий,

Картин, поэм и статуй —

Станет пепл, что в огонь не раздует

Налет кометы хвостатой.

Пирамиды, спите над Нилом!

Слоны, топчите Гвинею!

По-прежнему в болоте немилом

Незабудкины слезы синеют.

11 декабря 1921

Авто, что Парижем шумят,

Колонны с московской ионией,—

Мысль в напеве кругами двумя:

Ей в грядущие ль дни, в Илион ли ей?

В ночных недвижимых домах,

На улицах, вылитых в площади,

Не вечно ли плач Андромах,

Что стучат с колесницами лошади?

Но осой загудевший биплан,

Паутина надкрышного радио,

Не в сознанье ли вчертанный план,

Чтоб минутное вечностью радовать?

Где в истомную дрожь путь, в конце ль

Скован каменный век с марсианами,—

В дуговую багряную цель

Метить стрелами осиянными?

Искрометно гремящий трамвай,

Из Коринфа драконы Медеины…

Дней, ночей, лет, столетий канва,

Где узора дары не додеяны.

20 ноября 1921

Мощь — в плиты пирамиды; гнев холодный —

В сеть клинописи; летопись побед —

В каррарский мрамор; в звоны бронз, в полотна —

Сказанья скорбные торжеств и бед;

Мечты и мудрость — в книги, свитки, томы,

Пергаменты, столбцы печатных строк! —

Клад всех веков, что нищенских котомок

Позорный сбор, — запас на краткий срок!

Тем — статуи, музеи — этим! Чтите,

В преданьях стран, певцов и мудрецов! —

Иной поэт пел в дальней Атлантиде,

Все к тем же звездам обратив лицо.

При прежнем солнце глянет день, и, к тайнам

Причислен, станет баснословен — слон.

Бред в смене бредов — Архимед с Эйнштейном,

Легенда лет — Москва иль Вавилон.

Искать? чего? — крупинки в вихрь вселенной

Не вдвинуть! Сны? — им все во власть ли ты

Предашь? Длить вечность Фаусту с Еленой,

Где призрак-мысль и призрак-страсть слиты!

8 февраля 1922

Первозданные оси сдвинуты

Во вселенной. Слушай: скрипят!

Что наш разум зубчатый? — лавину ты

Не сдержишь, ограды крепя.

Для фараоновых радужных лотосов

Петлицы ли фрака узки,

Где вот-вот адамант Leges motus'oв

Ньютона — разлетится в куски!

И на сцену — венецианских дожей ли,

Если молнии скачут в лесу!

До чего, современники, мы дожили:

Самое Время — канатный плясун!

Спасайся, кто может! — вопль с палубы.

Шлюпки спускай! — Вам чего ж еще?

Чтоб треснул зенит и упало бы

Небо дырявым плащом?

Иль колеса в мозгу так закручены,

Что душат и крики и речь,

И одно вам — из церкви порученный

Огонек ладонью беречь!

15 марта 1922

Как мечты о мечтах отошедшего детства,—

Над папирусом никнуть в святилище Ра,

В тогу на форум небрежно одеться,

Влюбленным трувером у окна замирать…

Наука над ухом: «Голос атавизма!..

Сложность клетки!» — и много прочих слов.

Акула, наш дух! ты ль — веками давиться,

Где песчинки в самуме — тысячелетий число!

Я был? я ли не был?.. И были и небыль —

Цветное круженье молекул в мозгу:

Зачерпнуть ли под череп с созвездьями небо?

На ладонь уложить ли золотую Москву?

И, поклонникам кинув легенды да книги,

Оживленный, быть может, как дракон на звезде,

Что буду я, этот? — не бездонное ль nihil,

Если память померкла на земной борозде,

Если я не узнаю мило-мнимых мгновений,

Где вот эти губы припали к лицу,

Если — раб роковых межей, мановений

Вечности, веющей вслед беглецу!

1 февраля 1922

Ты ль пригоршнями строфы по радио,

Новый орфик, на Марс готовишь?

Но короче аркан, — земной радиус:

Вязнешь по пояс в прошлом, то бишь!

Этот стих, этот вскрик — отзвук: выплакать

Страх, что враг камень в лоб загонит,

Черепка скрип на сланце, а вы: плакат

Там, в межзвездном, — Lux-Zug[3] — вагоне!

Бедный бред, что везде — скреп Эвклидовых

Тверд устой: столп, шатнуть нельзя!

Все ж в веках пробил час, где б выкидывать

Истин груз, все их в муть неся!

Прометей ли пришел? укажи: pou sto?

Иль Фиджийский вождь встал с рогожи?

Смысл веков не броженье ль во лжи пустой!

Время, место — мираж прохожий!

Только снег, зелень трав, моря мантия,

Сговор губ к алтарю Селены —

Свет насквозь смертных слов, пусть обман тая,

Нам наш путь в глубину вселенной.

11 января — 17 февраля 1922

Миллионы, миллиарды, числа невыговариваемые,

Не версты, не мили, солнце-радиусы, светогода!

Наши мечты и мысли, жалкий товар, и вы, и мы, и я —

Не докинул никто их до звезд никогда!

Велика ли корысть, что из двух соперников древности

Пифагором в веках побежден Птоломей,

Что до нас «е pur se…» Галилей умел донести,

И книга его, прозвенев, стала медь?

Велика ли корысть, что мы славим радостно честь свою,

В обсерватории на весы Сатурн опустив,

Посчитав на Венере градусы по Цельсию,

Каналы на Марсе ловя в объектив?

Все равно! все равно! И ничтожного отзыва

Нет из пространства! терпи да млей!

Мы — что звери за клеткой! Что ж, нововолосого

Марсианина, что ль, мы ждем на земле?

Так растопчем, растопчем гордость неоправдываемую!

Пусть как молния снидет из тьмы ночи ловец —

Брать наш воздух, наш фосфор, наш радий, радуя и мою

Скорбь, что в мире смирил умы не человек!

17 февраля 1922

Вот замолкла, заснула, закуталась

Черным ворохом чуткая полночь.

Дверь в миры отперта; из-за купола

Марс мерцает приближенный. Полно!

Ты — мой бред! ты — мой призрак! Лилит моя!

Мозг пилить невозможным ты снова ль?

Что мы? — капля, в вселенную влитая,

Нить, где взвита в бездонность основа!

Те мечты я сотру, мел на аспиде!

Сеть каналов твоих смажу тушью!

Прокричи из ночи еще раз: «Приди!»

Мне ль углей мировых внять удушью?

Пусть нигде, пусть никто, всех семи планет,

Нам не отзыв, не зов: лед и зной лишь!

Вечность нас зевом медленным выплюнет,—

Мы — лишь бедный цветок, ах! весной ли?

Прежде, после, — ей что? наших выкладок

Ей не брать, — единиц в биллионе!

Звезд ряды строить в небе привыкла так,

Что меня, здесь во тьме, для нее — нет!

1 марта 1922

Нет! много ли, мало ли, чем бы ты вымерил

Все, что в тысячелетия, как в пропасть упало,—

Материки, что исчезли, расы, что вымерли,

От совета Лемуров до совета в Рапалло?

Имена персеидами падают в памяти,

Царей, полководцев, ученых, поэтов…

Но далеко ль еще по тем же тропам идти,

Набирая в ненужный запас то и это?

На пути библиотеки стоят цитаделями,

Лагерями — архивы, загражденьем — музеи…

Вдребезги грудь о песни к Делии,

Слеп от бомб риккертианства, глух от древних Тезеев.

Но океаны поныне кишат протоплазмами,

И наш радий в пространствах еще не растрачен,

И дышит Земля земными соблазнами,

В мириадах миров всех, быть может, невзрачней.

А сколько учиться, — пред нами букварь еще!

Ярмо на стихии наложить не пора ли,

Наши зовы забросить на планету товарищу,

Шар земной повести по любой спирали?

Человек! свои мерки опять переиначь! а то

Уронишь афишу, озадаченный зритель!

Человечеством в жизни ныне не начата ль

Лишь вторая глава там, в Санта-Маргарите?

1 мая 1922

Где? — в детстве, там, где ржавый пруд

Кренил карвеллы в муть Саргассо,

Чтоб всполз на борт надонный спрут,—

Там вновь Персей познал Пегаса!

Там, в дни, где солнце в прорезь лип

Разило вкруг клинком Пизарро,—

Все звенья логик что могли б?

Сны плыли слишком лучезарно!

Потом, в дни, где медяный строй

Звенел и пели перья шлема,—

Не всюду ль ждал Ахей иль Трои,

Пусть буквы в ряд слагались: лемма!

И в дни, где час кричал: «Дели ж

Миг на сто дрожей непрестанно!»

Кто скрыл бы путь меж звезд, — где лишь

Бред, смерть Ромео иль Тристана?

Там, в днях, — как знать? в руде веков,

В кровь влитых, гимном жгущих вены, —

Там — взлет и срыв, чертеж стихов,

Копье ль Афин, зубцы ль Равенны?

22 марта 1922

Тосковать в снег весны, — о, банальные

Песни праотцев, скок чрез огонь:

С тигром крыться под своды бананные,

Догонять с рыжей пумой вигонь!

Март морочит морозная оттепель;

К печкам лепятся тени Мюрже…

Что ж плеснуло? груз тел, — не на отмель ли

К ласкам вешним две пары моржей?

Ночью вскрыть бы (проделки Лесажевы)

Потолки: лоб на лоб, рот ко рту,—

Сколько спаянных в дрожь! Иль рассажены

В них твои паладины, Артур?

Волны бьют с пустыря миоценова,

Чтоб, дрожа, грудь теплела в руке:

Древних дебрей слеза драгоценная —

Вздох табачный ловить в мундштуке.

Верб заветных где пух? — Не равно ли им,

Здесь, где страсть — на прилавок товар,

Лед и гейзеры, ель и магнолии…

А Джон Фич, темя вниз, в Делавар!

22 марта 1922

С Ганга, с Гоанго, под гонг, под тимпаны,

Душны дурманы отравленных стран;

Фризским каналам, как риза, — тюльпаны;

Пастбищ альпийских мечта — майоран.

Тяжести ль молота, плуговой стали ль

Марбургство резать и Венер ваять?

С таежных талостей Татлиным стать ли?

Пановой песни свирель не своя.

Вьюга до юга докинет ли иней?

Прянет ли пард с Лабрадорских седин?

Радугой в пагодах клинопись линий,

Готика точит извилины льдин.

В бубны буди острозубые бури —

Взрыхлить возмездье под взвихренный хмель!

Зелья густить, что Локуста в Субурре,

Пламя, слепящее память, — умей!

Гонг к вьолончели! тимпаны к свирелям!

Тигровый рык в дрожь гудящих жуков!

Хор Стесихора над русским апрелем,

В ветре, — приветствии свежих веков!

28 декабря 1921

Наискось, вдоль, поперечниками

Перечеркнуты годы в былом,—

Ландкарта с мелкими реченьками,

Сарай, где хлам и лом.

Там — утро, в углу, искалеченное;

Там — вечер, убог и хром;

Вот — мечта, чуть цела, приналечь на нее,

Облетит прогорелым костром.

Цели, замыслы, — ржа съедающая

Источила их властный состав,

С дней, растерянных дней, тех, когда еще я

Верил вымыслам, ждать не устав.

И они, и они, в груду скученными,

Ночи клятв, миги ласк, тени губ…

Тлеть в часах беспросветных не скучно ли им,

Как в несметном, метельном снегу?

Конквистадор, зачем я захватываю

Город — миг, клад — часы, год — рубеж?

Над долиною Иосафатовою

Не пропеть пробужденной трубе.

11 февраля 1922

Не шествия, где в гул гудят знамена,

Не праздник рамп, не храмовой хорал,—

Туда, в провал, из правды современной,

С морского дна излюбленный коралл;

Нет! — милые обличья жизни нежной:

Вдвоем над Гете светом тень спугнуть,

Вдохнуть вдвоем с созвездий иней снежный,

У ног любимых ботик застегнуть;

Лишь миги, те, — сознанья соль живая,—

Что пресный ключ включают в океан,

И жгут из мглы дней и надежд, всплывая,—

Киприды лик, весь пеной осиян;

И там, за гранью памятей и пеней,

Впивая в я не взором кругозор,

Не вопль вражды, не прелесть песнопений,

Победный терн иль лавровый позор,

Но час, где ночь, где за стеклом бесцветным

С промерзлых камней оклики колес,

Где узость плеч под простыней, в заветном

Последнем споре под наитьем слез.

18 ноября 1921

Ночь уснула, дождем убаюкана,

Спит старуха, младенца крепче,

Теперь не расслышит ни звука она,

Что любовник-месяц ей шепчет.

Ветер улицы яростно вылизал,

Всюду рыщет, косматый и серый,

Веселится в роскошном обилии зал,

Скачет с мокрыми ветками в скверах.

Тучи, побитое войско, разомкнуты,

Вскачь бегут, меж звезд, без оглядки:

Иссекли их, щелкая, громы кнута,

Молний пляс истомил игрой в прятки.

Стены все — упорные странницы,

Ходят грузно по лунной указке:

Свет мигнул, — церковь старая кланяется,

Тень нашла — к дому дом льнет по-братски.

Без присмотра все силы кинуты,

Развинтилась в них каждая гайка.

Эх, доверилась Сумраку-сыну и ты,

Ночь-карга, земная хозяйка!

Он же рад сам трунить над месяцем,

Распустил стихии; при свете

Радостно раскуролеситься им,—

Разошлись тучи, камни и ветер!

18 мая 1921

Ветер гонит искры снега

Мимо окон, застя свет;

В свисте вьюги взрывы смеха;

Чутко плачет печь в ответ.

Здесь за дверью — остров малый,

Вихри волн — за рифом там.

Мгла причалы мачт сломала,

Мгла примчала нас к мечтам.

Лапой лампу пальма ль валит?

Зной с каких морских песков?

Ночь причудней. Пью в овале

Грустных губ вино веков.

Рыщут тигры; змеи свиты;

Прямо прянет вниз боа…

Что все страхи! лишь зови ты

Грот, где бред наш, — Самоа.

Мглами слеп, втеснюсь во мглу я,

Где прически прядь низка,

Чтоб вдохнуть сон снов, целуя

От виска и до виска!

27 января 1922

Моя рука — к твоей святыне,

На дрожь мою — ладонь твоя;

Сан-Марко два жгута витые

Колени жгут, мечту двоя.

Длить сон предчувствий; первый трепет

Впивать в сухом агате глаз:

Следя добычу, смотрит стрепет,

Ждет искр Франклинов а игла.

Кто? — мы? иль там, в веках воспетых,

Мимнерм, Тибулл, Петрарка, все!

Ur-Mensch, в его слепых аспектах,

Две птицы, слитые в овсе?

Чудовищ, тех, эпохи ранней,

Вздох в океан, громовый всхлип,

Где в ласке клык смертельно ранит,

Где рот рычать от крови слип?

Уже двух рук сближенье жутко,

Дождь тысяч лет гудит в ушах,—

В бред, в хаос, в тьму без промежутка,

Все светы, правд и лжи, глуша!

8 марта 1922

Додунул ветер, влажный и соленый,

Чуть дотянулись губы к краю щек.

Друг позабытый, друг отдаленный,

Взлетай, играй еще!

Под чернью бело, — лед и небо,—

Не бред ли детский, сказка Гаттераса?

Но спущен узкий, жуткий невод,

Я в лете лет беззвучно затерялся.

Как снег, как лед, бела, бела;

Как небо, миг завешен, мрачен…

Скажи одно: была? была?

Ответь одно: вавек утрачен!

Кто там, на Серегу, во тьму

Поник, — над вечностями призрак?

Века ль стоять ему

В заледенелых ризах?

Достигнут полюс. Что ж змеей коралловой

На детской груди виться в кольцах медленно?

Волкан горит; в земле хорала вой,

В земле растворены порфир и медь в вино.

Додунул ветер с моря, друг отвергнутый,

Сжигает слезы с края щек…

Я — в прошлом, в черном, в мертвом! Давний,

верный, ты

Один со мной! пытай, играй еще!

17 февраля 1922

Из викингов кто-то, Фритиоф ли, Гаральд ли,

Что царства бросали — витать на драконе,

Памятный смутно лишь в книге геральдик,

Да в печальном преданьи Мессин и Лаконий;

Иль преступный Тристан, тот примерный рыцарь,

Лонуа завоевавший, Роальду подарок,

Иль еще Александр, где был должен закрыться

Путь через Инд столицей ad aras;[4]

Иль некто (все имена примеривать надо ль?)

Не создали ль образ, мрамор на вечность:

Вместит все в себе, — Лейбницова монада,

The imp of the perverse — Эдгара По человечность?

Искушение гибели — слаще всех искушений

(Что Антония черти на картине Фламандца!) —

С Арионом на дельфине плыть из крушений,

Из огня выходить, цел и смел, — саламандра!