Читаем Да сгинет день... онлайн бесплатно
— Пожалуйста, баас[1], стакан хереса.
Из-за стойки Отто Гундт внимательно посмотрел на темнокожего человека, который только что вошел.
— Сними-ка шляпу! — резко скомандовал хозяин.
— Слушаю, баас. — Так называемый «клиент» робко снял свой головной убор.
— Да у тебя вся голова в перечных зернах, — сказал Гундт, указывая на своеобразные тугие завитки волос на голове незнакомца. — Ты кафр! Не обслуживаю! Убирайся отсюда!
Посетитель быстро провел рукой по волосам.
— Нет, баас, с вашего позволения, я не кафр, я цветной. Дайте стаканчик хереса, будьте добры, баас!
Умоляюще глядя на хозяина, он положил на стойку шестипенсовую монету.
Гундт окинул взором бар. — Джон, поди-ка сюда! — позвал он. Высокий туземец поставил на стол стакан, который вытирал, и подошел к хозяину. Гундт кивком головы указал на человека, стоявшего по другую сторону стойки. — Это кафр или цветной?
Слепой на один глаз, Джон несколько секунд старательно изучал взволнованное лицо посетителя.
— Кафр, баас.
Хозяин — огромный, угрюмый, свирепого вида мужчина с внушительными усами — смотрел неумолимо.
— Таких не обслуживаем. Убирайся отсюда! Живо! — Гундт указал незнакомцу на дверь.
Человек не двигался. Лицо его было хмуро. Гундт нагнулся и схватил тяжелый ременный хлыст, валявшийся среди бутылок. Взмахнув им над головой, он ударил по стойке; удар был похож на ружейный выстрел. Человек попятился назад, защищая лицо руками, раскрыв от испуга рот.
— Пошел вон! — заорал Гундт. — Забирай свои деньги и выметайся!
Не спуская глаз с хлыста, взвившегося снова, человек осторожно подкрался к стойке, схватил монету и отступил к двери. Прежде чем уйти, он злобно посмотрел на Джона.
Гундт бросил хлыст под стойку.
— По всему видать — бродяга, — проворчал он, обращаясь к Джону, и принялся обслуживать других посетителей, собравшихся в не-европейской части бара.
Гундт разливал дешевое местное вино и, морщась, отворачивал нос, чтобы не ощущать запаха потных разгоряченных тел.
Цветные не обращали внимания на презрительное отношение «бааса Гундта». Они стояли у стойки и жадным ревнивым взглядом следили за жидкостью, льющейся в стаканы; в ресторанчике при гостинице «Орел» вино не разбавляют водой, — а для них это самое важное.
Когда они ушли, истратив все деньги, Гундт усталой походкой вернулся в свою контору, расположенную позади бара.
— Ну и воняет же от этих дьяволов! — сказал он жене, высокой, костлявой женщине.
— Перестань твердить одно и то же! — крикнула она гнусаво. — Деньги у них не фальшивые, чего тебе еше?
— Да, конечно, — отозвался он, опускаясь в кресло, — но самих-то их я видеть не могу!
С тех пор как Гундт поселился в Южной Африке, прошло уже много лет, но и сейчас, в 1921 году, обороты его речи и акцент выдавали в нем немца.
— Тогда почему же ты не прогонишь Джорджа? — вызывающе спросила жена.
Он смотрел на ее большие, ввалившиеся, как у мертвеца, глаза.
— Во всяком случае, — не унималась жена, — почему ты оставил его на полном жалованье? — Когда она говорила, ее шея словно становилась длиннее.
— Брось ворчать, отстань! Ведь он ждет первенца. Что ты в этом смыслишь, старая бесплодная корова! — не выдержал он.
Губы миссис Гундт дрогнули.
— Ну и ладно, — отозвалась она. — Уж лучше совсем не иметь детей, чем родить полукровку.
Вытянув свою бычью шею, Гундт выпрямился в кресле.
— Бесплодная старая потаскуха! —с наслаждением снова уколол он ее. — Мэри цветная, ну и что же? Немного кофе не портит молока. Нечего к ней придираться. Она женщина достаточно образованная и вполне порядочная. Получше многих белых, которых я знаю. Да.
— Сам он вечно хвастается голубой кровью своих родственников в Англии. Говорит, будто лорд Мак оф Мейфер его двоюродный брат. Так зачем было жениться на готтентотке? Не выношу людей, которые так позорят мою родину. — В голосе ее звенела злоба.
Рот Гундта скривился в невеселой усмешке, приоткрылись его крепкие желтые зубы.
— И все же она порядочная, благородная женщина, хотя кожа у нее и не чисто белая, — заметил он. — Она вернула к жизни человека, которого пьянство чуть не довело до могилы. С тех пор он совсем исправился. А посмотрела бы ты, как она хозяйничала в кухне, когда ты уезжала. Тут она может дать тебе сто очков вперед...
— Будь любезен, не сравнивай меня с цветной.
— Да тебя и сравнить-то с ней нельзя.
— Ах, вот как! На себя лучше посмотри! Какой от тебя толк в деле с твоим скверным характером? Всех отпугиваешь. Если бы не этот Джордж, ты давно бы прикрыл лавочку, а не загребал деньги, как теперь. Не так ты скроен, чтобы с доходом держать питейное заведение.
— В известной мере это верно. Да, я джентльмен. Я руковожу, Джордж выполняет мои приказания. Его дело обслуживать подонки и всякий сброд. А что касается жены его Мэри, — тут Гундт вытащил из кармана «Стормхок уикли», собираясь приступить к чтению, — так жена его Мэри стоит десятка таких, как ты.
Когда жена ушла, Гундт отложил газету. Ему вспомнились Мэри — ее светлооливковая кожа, бархатисто-карие выразительные глаза, прямые черные шелковистые волосы. О, небо! Он готов променять на нее свою старую каргу в любой день. Тем более — в любую ночь. Мэри — очаровательная женщина. Он представил себе, как она лежит в постели с этим анемичным Джорджем, нос которого весь в красных набухших прожилках. Попусту тратит с ним время!
Раздался резкий металлический звук: видимо, кто-то нажал кнопку звонка на стойке в европейской части бара. Гундт поднялся и неуклюже зашагал в зал.
Там было двое. Гундт равнодушно посмотрел на них.
— Ах, это вы! — сказал один из клиентов. — А где же Джордж?
— Жена его сегодня рожает, — ответил Гундт. — Что вам угодно?
— Кружку пива.
— А вам?
— Тоже.
Они пили пиво большими глотками и разговаривали, не обращая на хозяина никакого внимания.
Неожиданно один из них поднял кружку.
— Предлагаю тост, — сказал он и посмотрел на Гундта. — Желаю, чтобы сын Джорджа пошел по стопам своего отца. Понимаете, о чем я говорю?..
— И я желаю того же, — заметил другой. — Джордж не из тех, кто заслуживает беды.
Они осушили кружки. Гундт наблюдал за ними. Его неподвижное, как маска, лицо скрывало медленную работу тупого ума. Да, думал он. В этой стране мужчина, женившись на цветной, приводит в дом беду. И одной капли дегтя довольно, чтобы все испортить. Нет уж, моя старуха, пожалуй, лучше.
Миссис Гундт осторожно прокралась в маленькую комнатку, которую в течение многих лет занимала одна, замкнула дверь на ключ и вытащила из буфета бутылку. Налив рюмку до краев, она посмотрела ее на свет и улыбнулась.
— Ты ведь не осуждаешь меня, милая? — пробормотала она, нежным взглядом лаская рюмку. Жадно, залпом проглотила она водку, и легкий румянец на минуту окрасил ее сухие, как пергамент, щеки.
Над огромным пространством дюн, сожженным зноем африканского солнца, над солончаками и долинами к маленькому разбросанному на холмах городку, заслуженно получившему название Стормхок — «уголок бурь», — стремительно неслись облака пыли. Стоя на веранде небольшого четырехкомнатного дома, прикрыв ладонью глаза от утреннего солнца, Джордж Грэхем увидел на далеком горизонте, над верхушками перцовых деревьев, небольшое пятно, по форме и размерам напоминавшее грушу.
— Мэри! — крикнул он, вбегая в дом. — С юга идет ураган. Где мешки?
— В кухне, — отозвался голос из спальни.
Джордж поспешно схватил несколько мешков и бросил их в ванну с водой. Затем вышел и прикрыл снаружи ставни. Облако на горизонте заметно увеличилось, ветер крепчал. Вернувшись в дом, Джордж мокрыми мешками стал затыкать щели в дверях и окнах.
Железная крыша громыхала, рамы трещали; на немощеных улицах вихрем закружилась желтоватая пыль и поднялась вверх, смешиваясь с красно-бурым песком, принесенным с вельда[2].
Когда щели были заткнуты и завывание ветра перешло в пронзительный свист, Джордж присел на кушетку и вытер капли пота со лба. В комнате стало так темно, что пришлось зажечь свет. Из спальни доносился голос Мэри, но шум бури заглушал ее слова. Джордж поднялся и пошел к ней. Мэри слегка приоткрыла окно и изо всех сил старалась закрепить болтающийся ставень; пыль струей била в комнату.
— Закрой окно! — крикнул Джордж. — Я пойду закреплю ставень снаружи.
Он кинулся к черному ходу, повернул ручку двери, но ветер был настолько сильный, что дверь под напором его плеча подалась не сразу. Наконец он отворил ее, и проход немедленно заполнился пылью. Приступ отчаянного кашля заставил Джорджа захлопнуть дверь.
— Поздно, — крикнул он жене, — я не могу выйти.
— Не волнуйся. Оставим ставень в покое — даст бог, окно не разобьется.
— Оставь-ка лучше в покое ребенка!
— Надо укутать его как следует. В комнате уже полно пыли.
— Ладно! Тебе, видно, не сидится на месте, — сказал он,
Джордж растянулся на кушетке и стал прислушиваться, как ветер колотит в ставни и крышу. Пыль дождем сыпалась с потолка, покрывая все предметы в комнате. А снаружи бушевал ветер, то нарастая до оглушительного воя, то глухо ворча, то снова завывая. Временами с улицы доносился дикий рев, и тогда Джорджу казалось, что их маленький домик вот-вот сорвется с фундамента. Но Джорджу было все равно, что бы ни случилось. Когда налетает этот ненавистный ветер, чувствуешь себя таким бессильным! К счастью, через час-другой буря обычно стихает; правда, он помнит, как однажды она продолжалась несколько дней подряд; деревянные постройки трещали, иссушенные ветром, и достаточно было одной искры, чтобы начаться пожару; в те дни сгорел дотла дом у дороги.
При закрытых окнах жара в комнате стала невыносимой; одежда взмокла от пота. Лежа на кушетке, Джордж сквозь шум бури слышал, как в спальне хлопает ставень. Стук повторялся равномерно через каждые две секунды, словно издеваясь над слабостью Джорджа, над его неспособностью бороться с песком и пылью, дразня и напоминая, что он не может выйти наружу и закрыть ставень. И как ни бушевала буря, слух его все время различал это непрерывное хлопанье.
Ветер казался ему дыханием самой Африки — пыльным, жарким, удушающим дыханием огромного континента, неизведанные дебри которого испокон веков бросали вызов человеку. Одни самоотверженно принимали этот вызов. Другие становились жертвами обстоятельств, гибли в их тисках. Джордж знал, к какой группе принадлежал он сам, но ему давно уже все стало безразлично.
Буря продолжала бесноваться, реветь, бушевать, завывать; к шуму ветра присоединялись теперь не только назойливые удары ставня, но и плач ребенка, и Джордж ругал себя, что не сумел выйти наружу, — теперь вот проснулся сын.
Внезапно ему вспомнились дни молодости, вспомнилось, как катался он на своем пони по полям и лесным заповедникам. Образы прошлого редко вставали теперь в его памяти, но тут вдруг ему почудилось, будто он слышит молодой девичий смех...
Из столовой вышла Мэри с ребенком на руках, завернутым в одеяло. Она стала ходить из угла в угол, укачивая сына; вскоре ребенок затих. На лице Мэри все время играла слабая улыбка — знак спокойной уверенности в том, что ветер не властен над ней. Улыбка эта словно прощала Джорджу его промах.
Хлопанье ставня все яснее раздавалось у него в мозгу, звуки эти преследовали его еще долго после того, как ветер сорвал ставень с петель и швырнул его на песок...
Они сидели у стола за поздним завтраком.
— Сколько раз я просил тебя не напоминать мне об этом! — обратился к жене Джордж. Его водянистые глаза давно утратили былую голубизну. — Твои навязчивые идеи не приносят нам счастья. Что за беда, если кожа у одного человека чуть темнее, чем у другого? Нездоровые у тебя мысли. Жизни будешь не рад. Успокойся, ради бога!
Взгляд Мэри был устремлен на закрытое ставнем окно, глаза блестели от слез.
Он погладил ее руку.
— Ты ведь красавица. Каждый может гордиться такой женой.
Она ничего не ответила и прошла в спальню. Джордж посмотрел ей вслед; его безвольный подбородок дрогнул. Он допил чай, встал из-за стола и вышел из дому. Сорванный ставень лежал наполовину зарытый в песок, напоминая убитое животное. Джордж осторожно поднял его, осмотрел сломанные петли и прислонил к стене. Затем снял с петель уцелевшую половину. Оконное стекло было покрыто плотным слоем песчаной пыли.
Войдя в дом, Джордж потушил свет и прошел к Мэри в спальню. Там было тихо. Наклонившись над белоснежной постелькой, мать всматривалась в розовое личико ребенка.
Надо ее развеселить, подумал Джордж и нежно погладил жену по плечу.
— Старый Тейлор рассказал вчера в баре смешной анекдот, — начал он. — В одной деревне справляют свадьбу. Собирается толпа бесцеремонных гостей. Все с нетерпением ждут, когда невеста переоденется и можно будет приступить к выпивке и пляскам. Тем временем один из парней ухитряется пробраться в комнату невесты и изнасиловать ее. Комментарии, как говорится, излишни. Естественно, все очень огорчены, и тогда шафер произносит речь. «Никто не получит ни капли водки, — заявляет он‚ — пока проступок не будет заглажен». Гости жадно смотрят на водку, но ничего не могут поделать. Проходит некоторое время, и вдруг снова вбегает тот же шафер. Лицо его сияет от радости. «Все в порядке, леди и джентльмены, — заявляет он‚ — честь восстановлена. Парень попросил извинения».
Пока он говорил, Мэри смотрела на него печальными глазами и думала: вот человек, от которого она родила сына. Она почти не слушала, о чем он рассказывает, изучая каждую морщинку на его слабовольном лице и находя в этом какое-то успокоение. В ее взгляде, полном любви, можно было прочесть и понимание его недостатков; взгляд этот говорил и о том, что она помнит о распутном, никчемном прошлом мужа.
Джордж не отличался ни ростом, ни красотой. Рыжие волосы и тонкий, испещренный красными прожилками нос совсем не вязались с ее идеалом физической красоты. Но в нем было обаяние, присущее многим эгоистичным мужчинам, и Мэри понимала, почему он пользуется такой популярностью в ресторанчике Гундта.
Джордж весело смеялся, словно у них и не существовало никаких забот.
— Парень попросил извинения, — повторял он. — Ха, ха, ха!
В конце концов, она все-таки миссис Грэхем, — думала Мэри, — жена белого человека, англичанина из хорошей семьи. Она ласково коснулась лица Джорджа.
В комнате стояла нестерпимая духота, но Мэри не замечала ее; на душе у молодой женщины было как-то необычайно спокойно, и когда утренний свет, проникнув сквозь пыльные стекла, положил розовые краски на потные от жары лица супругов, будущее уже не представлялось ей таким страшным.
Долго стояли они так, рука об руку; лишь громкое тиканье дешевого будильника на каминной полке нарушало тишину утра.
Потом они вернулись в столовую.
— Видишь, ты не доел свои гренки. Наверное, все уже остыло.
— Проклятый ветер унес мой аппетит, — сказал он и с улыбкой добавил: — Да и песку тут столько, что никаким маслом не сдобришь.
