Читаем Coward (СИ) онлайн бесплатно

Ночь дана, чтоб думать и курить

и сквозь дым с тобою говорить.

Владимир Набоков

Грозные сумерки застилали полночный Лондон. Тьма кромешная — посмотри в окно и ничего не различишь. Ещё и фонари перебиты. Вроде бы хорошо — кое-какая маскировка, а с другой стороны — не видно ни одного прохожего. Среди них любой может оказаться Пожирателем. Не справишься даже с палочкой наготове.

Гермиона вглядывалась в темноту, позволяя мыслям хаотично клубиться в её голове. Слежка за домом её не сильно занимала, по крайней мере до сегодняшнего дня, пока об этом услужливо не напомнил их незваный гость. Ремус… Как же всё по-идиотски получилось!

Он заявился на порог совершенно неожиданно и здорово их перепугал: Гриммо, 12 теперь едва ли можно было назвать гостеприимным домом. После смерти Сириуса, а затем и Дамблдора Орден Феникса перенёс свой штаб в другое место и никто из них здесь больше не появлялся. Родовое гнездо Блэков встретило Гарри, Рона и Гермиону мрачной пустотой, прерываемой лишь ворчанием Кикимера, но с тех пор, как он ушёл, тишина становилась даже угнетающей. После нескольких недель здесь Гермиона всё ещё чувствовала себя некомфортно, всегда на страже. Но её палочка опустилась сама собой, когда в коридоре возникла высокая фигура бывшего преподавателя защиты от тёмных сил.

— Я не думал, что у вас тут так холодно, — поёжился он, укутываясь в свою заношенную мантию. — Вы не топите камин?

— Мы разводим его только к вечеру, чтобы не привлекать слишком много внимания, — сообщил Гарри.

— Правда? — Люпин усмехнулся. — Похоже, это не работает с теми двумя джентльменами около забора на другой стороне дороги: они с вашей двери глаз не сводят. Едва успел проскочить!

Словом, разговор не задался с самого начала. Если рассказ о новом положении дел в Министерстве и унизительных обвинениях в отношении маглорождённых ещё удалось проглотить с неприятным комом, то озвученное желание им помочь было встречено крайне неловко. Люпин говорил отрывчато и настойчиво, отчего Гермиона сразу заподозрила, что он что-то скрывает. Уговоры взять его четвёртым в их отважную миссии по поиску того, неизвестно чего, лишь укрепили её скепсис. Всё было не так просто. Люпин всегда стремился помочь Гарри. Истина в его словах о взрослом наставнике, безусловно, присутствовала. Но что-то не складывалось, что-то вызывало подозрение…

— А как же Тонкс?

— А что Тонкс?

Он ответил так жёстко, будто речь шла о совершенно посторонней женщине. Но глаза безошибочно его выдали: что-то между ними произошло. Что-то, о чём он совершенно не хотел говорить и предпочитал затаптывать тему инициативой.

Гермиона предприняла ещё одну попытку: тактично попыталась узнать, всё ли у них в порядке. И снова встретила тот же хладнокровный отпор. Впрочем, как только речь зашла о ребёнке, карточный домик показал все свои слабые стороны. Резкость, с которой Люпин говорил о положении своей жены, о мнимой безопасности, заставила Гермиону сжаться в комок. Это было совершенно на него непохоже. Он не мог, не мог так отзываться о собственном ещё не родившемся ребёнке! Ведь в нём всегда хватало тепла даже для чужих детей, не мог же он исчерпать его и не оставить ни капли для собственного?!

В отличие от Гермионы Гарри не стал блистать светским тактом. Он со свойственным ему максимализмом набросился на Люпина с обвинениями в безответственности и заявил, что его отец не одобрил бы этого позорного бегства. Конечно, во многом Гарри был прав, но гордая отповедь от семнадцатилетнего мальчишки — совсем не то, что нужно в такой момент. Нутром Гермиона чувствовала: всё гораздо сложнее. И эмоциональный взрыв Люпина наконец дал ей ответ.

— Ты не понимаешь!

Взлохмаченные ржаные волосы вперемешку с седыми отражали безумие и боль его восклицаний. Он правда не понимал. Никто из них троих, ни Гарри, ни Рон, ни Гермиона при всём своём экстремальном чувстве сопереживания, они не могли понять, почему Люпин сознательно отвергает свою семью — хрупкое счастье, доставшееся ему, по его собственным убеждениям, совершенно незаслуженно. Никому из них не суждено прочувствовать тяжёлый гнёт изгнанничества больного ликантропией. Статус оборотня, как невидимая бирка, прилепился к спине Люпина, и тот не может его сорвать, потому что, во-первых, не имеет права — лжи в этом нет, а во-вторых, одному ему не под силу побороть вековые предубеждения магического сообщества. Он — изгой. Прокажённый. На всю жизнь перепачканный этим клеймом.

Страхи Люпина обрушились на них потоком гневного откровения. В нём было столько ненависти, столько злости. Что самое ужасное — к себе самому! Подумать только, если ребёнок родится таким же… Однако Гарри был неумолим.

— Думаю, ты чувствуешь себя слегка сорвиголовой. Хочешь занять место Сириуса…

— Гарри, нет!

Между ними буквально летали молнии. Гермиона вскочила со стула, зная, каким неотступным был её друг, но ещё больше опасаясь за Люпина — человека, который выходил из себя лишь в порыве великого отчаяния. Сейчас наступил как раз такой момент.

— Никогда бы не поверил этому, — Гарри говорил абсолютно безжалостно. — Человек, научивший меня сражаться с дементорами, — трус.

Трус. Слово хлыстом щёлкнуло в воздухе, накалив его до предела. Не пощёчина, а хорошая такая оплеуха. Гермиона успела только открыть рот — крик ужаса застрял где-то в горле. Люпин вскинул палочку так быстро, что ни у кого из них не было даже доли секунды, чтобы среагировать.

Как грузный мешок Гарри отнесло к стене ударной волной. Рон обернулся к нему, а Гермиона не сводила глаз с Люпина — тотчас осознав свою ошибку, но всё ещё обуреваемый яростью, он бросился к выходу.

— Ремус, Ремус, вернись! — она подскочила и кинулась следом.

Догнать его ей удалось с трудом: Люпин пусть и не бежал, но один его торопливый шаг оказался сопоставим с тремя скоростными у неё. Он уже положил руку на дверную ручку, когда Гермиона тороплива накрыла её своей.

— Нет, пожалуйста! Не надо! — взмолилась она, преграждая ему пусть своим маленьким телом. — Ремус, он не хотел тебя оскорбить!

— Гермиона, отойди! — порывисто ответил Люпин, но не посмел оттолкнуть её.

— Нет, стой! Ты не должен уходить в таком состоянии! Гнев понижает бдительность: на тебя могут напасть… Нас могут вычислить!

Последнее взбрело ей в голову случайно и подействовало, как отрезвляющая пилюля. Убеждать Люпина позаботиться о себе было бесполезно — он с удовольствием бросился бы под обстрел пожирателей, особенно после обвинений в трусости. Единственным верным камертоном могло оказаться чувство долга перед Избранным. Люпин достаточно разумен, чтобы уловить этот мотив.

— Я аппарирую с порога, — сказал он чуть тише. Нервозность в голосе ещё сохранялась.

— Прошу тебя, никуда не уходи! — Гермиона положила руки ему на плечи и тихонько погладила. — Нам всем нужно успокоиться. Мы всё решим! Всё решим… позже.

В критической точке их взгляды встретились. Буря или затишье — каков исход? Гермиона с надеждой всматривалась в голубые пылающие глаза. Люпин дышал тяжело, но его вздохи постепенно утихали и сливались в созвучии с её.

— Ремус, — она степенно произнесла его имя. — Мне очень жаль. Но нам надо сохранять холодный ум и действовать рационально.

С горем пополам ей удалось уговорить его подняться наверх в спальню. Вернее, это была бывшая комната Регулуса Блэка. Дом был большим и в прежние времена комнат хватало на всё семейство Уизли и ещё нескольких гостей. Когда троица осела на Гриммо, они хотели было разделить личное пространство, но после первой же ночи передумали: постоянные подозрения не давали никому спокойно спать. Было решено ночевать вместе в одной комнате, хотя за Гермионой сохранилась бывшая комната младшего Блэка, как место, где она могла побыть одна, переодеться или сделать свои женские штучки.

Ещё минут сорок ушло на то, чтобы втолковать Гарри всю шаткость положения: Гермиона с великим терпением заново объясняла, почему им не стоит срываться друг на друге и провоцировать конфликты, а также зачем Люпин всё-таки должен остаться.

— Родители не должны бросать своих детей, — горячо заявлял Гарри. — Неужели ты не видишь, что он решил просто сбежать?

— Ты не имеешь права его судить, — возражала Гермиона. — Да, он не прав: оставить беременную жену в такое мрачное время опасно и безрассудно. Но посмотри на это иначе: куда он сбежал? Для чего? Не только затем, чтобы забыться и избавить своих близких от позорного родства. Он сделал выбор. Между тобой и собственным ребёнком, он выбрал тебя, Гарри. Ремус рискует не меньше, становясь нашим спутником, но делает это, потому что тебе нужна помощь. А вот эти твои слова про приключения…

— О, не цепляйся к формулировкам! Ты знаешь, что я имел в виду!

— Тем не менее. Не гони его прочь. Ему нужно время.

Будучи профессионалом словесной эквилибристики, Гермиона смогла-таки перевернуть ситуацию с ног на голову в нужном ключе. Её слегка мучила совесть: в отличие от Гарри и Рона она яснее ясного понимала, что настоящий мотив поступка Люпина кроется совсем не в благородстве. Мужчине, каким бы зрелым он ни был, непросто принять роль отца, особенно с такими осложнениями. Люпин до чёртиков испугался грядущей ответственности и решил, что самым лучшим решением будет самоотверженно отправиться на подвиги — не ради славы, как он сказал, конечно, нет. Он надеялся, что в поединке с драконом, тот его прикончит и не придётся дальше расхлёбывать эту кашу с отцовством. Ребята уловили лишь ниточку, ведущую к истинной причине, но ей вовремя удалось их переубедить. Зачем? Это был ещё один позорный пунктик в её резюме.

У неё было несколько минут, чтобы всё обдумать, пока внизу мальчики пытались примириться с Люпином. Перво-наперво она убеждала себя, что всё дело в интуитивном чувстве недосказанности: помимо бегства от ответственности ей почудился дополнительный подвох. Она уловила что-то во взгляде Люпина, в его одичалом отчаянии. Что-то большее, чем просто страх за будущее, большее, чем чувство вины.

Рациональная часть её оправданий заключалась в потенциальной полезности Люпина. После падения Министерства и пыток членов Ордена у них в разы сокращались шансы действовать незаметно: на Гарри началась открытая охота. Проблема была в том, что никто из них троих, собираясь в это опасное путешествие, до конца не представлял всех предстоящих неудобств. Гарри и Рон — отважные мальчики, но им не хватало опыта, чтобы преодолеть глухую стену неизвестности и найти хотя бы одну зацепку. Они прожигали дни в этом доме: Гарри слонялся по этажам со снитчем в руках, Рон щёлкал делюминатором, а Гермиона вчитывалась в завещанные Дамблдором сказки. Им никто не мог помочь, подтолкнуть, дать совет в каком направлении двигаться. Появление же Люпина показалось ей хорошей возможностью что-то изменить. Может, он незамыленным взглядом обнаружит зашифрованную подсказку?

Однако, говоря начистоту, Гермиона понимала ещё одну существенную деталь: вскрывшиеся семейные неурядицы не вызвали у неё должного огорчения. Не то, чтобы ей никогда не нравилась Тонкс — она была по-своему очаровательна, но Люпин… Он ещё с третьего курса укоренился в её голове, как некий идеальный образ — несчастный благородный рыцарь, несправедливо заклеймённый и от того ещё более притягательный. Таким героям нужна особенная спутница, а лучше — совсем без неё. Тонкс в эти представления никак не вписывалась: угловатая, взбалмошная, она скорее была полной противоположностью тому, что Гермионе казалось уместным. Ей долго пришлось убеждать себя, что выбор Люпина — не её ума дело, а глупая почти детская ревность, как будто с любимой игрушкой обращаются не так, подтачивала её изнутри. И вот, вы поглядите, какая удача!

Она тут же грубо прервала ход собственных мыслей. Да как можно радоваться чьей-то ссоре?! К тому же в деле теперь замешан ребёнок, и если уж семья сформировалась, то преступно даже размышлять о…

— Можно мне войти?

Люпин стоял на входе в комнату, занеся неплотно сжатый кулак над стеной. Она так крепко задумалась, что не услышала стук в дверь.

— Конечно.

Бросив ещё один взгляд на тёмную улицу, Гермиона отошла от окна. Люпин нерешительно прошёл вглубь комнаты. Он осматривался по сторонам, изучал отклеивающиеся куски обоев и кое-как сохранившиеся символы Слизерина. Из полуразвалившегося комода торчали газетные вырезки и всякий хлам. Только столешница была в идеальном состоянии: флакончики, коробочки, всякие тюбики из косметички Гермионы выглядели совершенно инородно в атмосфере многолетнего запустения.

— Тут мило, — резюмировал Люпин и коротко улыбнулся. — Мальчики сказали, вы спите на диванах в гостиной.

— Да, — Гермиона смутилась. — Находиться вместе безопасней, да и в этом случае приходится топить только один камин.

Ей не хотелось признаваться в том, что в гостиную их свёл страх. Как будто Люпин, услышав это, останется разочарован и убедится в их ещё не прошедшей детскости.

— Что ж, резонно, — сказал он и осторожно присел на угол кровати. — И вместе не так страшно.

На это Гермиона не смогла сдержать улыбки. Неловкость была повержена. Сбросив гору с плеч, она тоже опустилась на кровать с другой стороны.

— Я хотел сказать тебе спасибо, — Люпин снова заговорил первым. — За то, что убедила остаться. И устроила перемирие. Нам нельзя ссориться — это верно. Будем грызться друг с другом — ничего не добьёмся. А впрочем, это я сплоховал: взвёлся как мальчишка. Просто идиот.

— Нет, у тебя была причина злиться, — отрицательно покачала головой Гермиона. — Гарри не должен был называть тебя…

— Трусом, — он легко произнёс то, что она не решилась озвучить, и опустил глаза. — Почему же, он прав. Я — трус. Всегда им был. А теперь особенно.

Пружины оглушительно скрипнули, когда Люпин поднялся на ноги и, выверяя шаг, направился к окну. Запустил руку в карман брюк, он выудил пачку сигарет. Гермиона, прежде не видевшая, как он курил, удивлённо вскинула брови. Люпин этого не заметил — он разглядывал темноту за окном и машинально потирал сигарету между большим и указательным пальцами. Такое обыденное движение в полумраке выглядело загадочным.

— И нет мне прощенья, — Люпин чиркнул зажигалкой перед своим лицом. Короткая вспышка пламени. Загоревшийся алым пятном табак, мгновенно погасший. Первая струйка дыма.

У него было очень интересное лицо: вытянутое, пропорциональное, нос великоват, зато правильной формы, тонкие губы, находящая одна на другую так, что составляют подобие сердца. Только глубокие шрамы заранее перечеркнули потенциальную смазливость. Если бы не они, Люпин ничуть не уступал бы Сириусу или Джеймсу Поттеру. Хотя и с ними он казался привлекательным. Замысловатое освещение причудливо раскидало тени на его лице: скрыло болезненную бледность кожи, посеребрило короткую щетину и всё же, избавило от морщин. С того ракурса, откуда смотрела Гермиона, Люпин выглядел юным, почти их ровесником. Разве что, усталый взгляд смазывал столь романтический портрет.

— Всё было не так с первого дня, — он нахмурился, быстро взглянул на сигарету, затем на Гермиону и несвоевременно уточнил, — ты не против?