Читаем Чужестранец онлайн бесплатно

А вдруг сам факт того, что автор выдумал это место, привел к его возникновению в реальности, которая не существовала, пока писатель не взялся за перо и бумагу?.. Неужели у каждого выдуманного автором мира есть своя Вселенная? Или только у хороших?

Тэд Уильямс. Иноземье: Река голубого пламени

Вопрос, вынесенный в эпиграф, не нов. Уже многие века его задают себе читатели романов, написанных в разное время и в разных странах. Если роман хорош, то пока читаешь его, удается настолько сродниться с героями, что начинаешь истово верить в реальность происходящего. Пусть не здесь… пусть не сегодня… где-то и когда-то… пусть за границами обыденности, но описанный мир существует. И, открывая затянутую в дерматин картонку переплета, ты просто приоткрываешь — нет, не окно, а форточку, — в то самое Иноземье.

Усилиями поколений писателей создан удивительный мир, где живут и действуют Анна Каренина и Федор Раскольников, Печорин и Отелло, Шерлок Холмс и мисс Марпл… Впрочем, я не думаю, что там, в этом «зазеркальном» мире, слишком много персонажей фантастического жанра. С героями Бальзака и Ремарка там раскланиваются герои Стругацких и Брэдбери, а мятущемуся князю Мышкину составляют компанию столь же неспокойные сердцем «почтальон» Дэвида Брина и «илбэч Шооран» Святослава Логинова. Но растущие, как грибы, серии «Боевая фантастика», «Абсолютное оружие» и иже с ними способны породить лишь «полупрозрачные миры», описанные в повести Стругацких «Понедельник начинается в субботу», а описанные в них герои обычно еще менее реальны, чем «раскаленный ветер недалекого ядерного взрыва» и «отвратительный вкус рассеянной в воздухе протоплазмы».

Поэтому я испытываю огромную радость каждый раз, встречая роман, герои которого, как мне кажется, станут моими виртуальными друзьями и увеличат число жителей этого реально-нереального «литературного» мира. Именно поэтому я с такой радостью прочел книгу Алексея Семенова «Знак Ферн».

Из захолустной северной деревни Мякищи уходит молодец по имени Мирко. Уходит далече, чтобы не враз воротиться…

Уходит, чтобы повидать мир и найти свое место в нем…

Уходит, чтобы понять смысл недобрых предназменований и найти путь к Свету. Найдет ли? А Бог ведает! Перед нами лишь первая книга дилогии, так что ответ мы получим нескоро. Но дело ведь не в ответе, дело в Дороге, которую надо пройти, чтобы получить ответ. А хоть и сказано, что «Дорогу осилит идущий», да только хорошо, если одному из десяти, вышедших в путь, суждено остаться в живых к концу Дороги. А уж пройти по ней и не замарать душу грязью из придорожных канав — это и вовсе дано не многим. Как все у Мирко сложится? Лишь Всевышний может знать это да автор, и то не наверняка.

Как говорит герою его дядя, «в каждого народившегося человека вкладывает Бог частицу своего огня, искру малую. Только это она по Божьей мерке невелика, а у людей — для всех разная. А жизнь — как ветер: иной огонек задует, как лучину, и нет его; из другого пожар распалит на весь лес…».

Символом пути, избранного героем, становится постоянно встречаемая им руна — тот самый «знак Ферн», вынесенный в заглавие. Автор позаимствовал его из древнекельтского огамического письма, где эта руна символизирует, во-первых, огонь, во-вторых, ольху, а в-третьих, является, судя по всему, символом героя по имени Бран. Про последнего, превратившегося в латинской традиции в Брандануса, в Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона можно прочитать, что это ирландский святой, совершивший фантастическое, полное чудесных приключений путешествие к земному раю. В основе этой причудливой «монашеской Одиссеи» лежали, по-видимому, сказочные легенды ирландских моряков; «Остров вечной юности», о котором знала кельтская мифология, в латинской легенде превратился в «Землю обетованную».

Вот и Мирко будет вести эта руна от города к городу, от страны к стране. Много чудес произойдет с героем на этом пути, да и как без чудес в средневековом мире? Раз люди верят в них, то чудеса не могут не происходить… Рок, Судьба и Случай правят жизнью каждого, кто ступил на Дорогу.

А как удивителен мир за деревенской окраиной! И как вкусно описывает его автор! «Мирко глянул в черно-лиловое небо ночи. Там было просторно и звездно. Горячими участливыми глазами незнаемых душ смотрели на мир светила с горних полей. И лишь одно-единственное туманное облако, одинокое и задумчивое, медленно направлялось в сторону южного небоската». Этот мир постепенно открывается герою: сначала дальняя деревня родственного народа, потом поселок на большой реке, а затем и княжий град. Путь оттуда ведет в совсем уж незнаемые земли…

Собственно, роман (по крайней мере, этот, первый) есть постепенное познание Большого Мира — всех тех его атрибутов, которые однозначно выходят за рамки реалий глухой провинции. И, кстати, сразу становится понятно, для чего автору понадобилось поселить своих героев не в Древней Руси (а герои-то явно оттуда — кривичи, вятичи, чухонцы, византийцы и далее по списку), а в некоем мире с придуманной географией. Если бы карта была реальна, читатель мог бы понять, куда приблизительно направляется герой и что предположительно ждет его там. А так у Мирко и читателя одна степень информированности — смутные рассказы дяди да советы случайных дорожных знакомцев. Мир одновременно раскрывается перед героем и читателем — как обойденная местность в компьютерной игре.

Наверное, это сопоставление игры и романа неслучайно — ведь Алексей Семенов известен на всю Россию как устроитель ролевых игр, таких как «Волки Одина» (Санкт-Петербург, 1998, 2001), «Роза и чертополох» (Санкт-Петербург, 1999), «Имя Розы» (Казань, 2000), «Кардиффские истории» (Санкт-Петербург, 2003), «Балканский сонник» (Тихвин, 2003).

Однако ж роман его есть истинно литературное произведение, а не фабула полигонной ролевой игры и тем более не сюжет компьютерной стратегички. То есть как раз «опорными точками» сюжет «Чужестранца» может напомнить D&D тут тебе и неожиданные встречи, и кровавые схватки, и встреченный по пути маг-наставник, и безудержно летящая по-над полями Дикая Охота…

Но где, в какой стратегичке можно найти столь глубоко прорисованных героев? Как добиться, чтобы философия, мифология и религия столь органично сочетались с напряженным действием? Алексей продолжает в литературе традиции Александра Вельтмана и Владимира Одоевского, а никак не авторов «боевых альтернативок» на русскую тематику.

Поэтому пожелаем Мирко не просто победы, а достижения целей куда более важных — Любви, Понимания, Мудрости и встречи с Судьбой.

Андрей Ермолаев

И кому нужен человек? Все давно осознано и понято, но ничего не изменить. Жизнь как-то складывается, а чаще не складывается, и несет его, ровно щепку в потоке, — то прибьет к прибрежной тине, то кинет в быстрину. Остается только завидовать большим красивым кораблям, коим большое плавание, и утешаться тем, что их, может, когда-нибудь разобьет о зубастые рифы, или сожгут пираты, или, наконец, пьяница-штурман посадит на мель. А щепке что — она не тонет…

Раньше, наверно, жилось проще — можно было посетовать на злого бога, черта или судьбу, ныне же человек сам за все отвечает и сам во всем виноват. А коли так, значит, остальные не виноваты ни в чем. Ну, так пусть простят тогда одного-то единственного виноватого, дадут ему уйти на все четыре стороны. Впрочем, иди, никто не держит. Куда только? От себя не уйдешь, хоть в Африку, хоть в петлю, хоть в иное время к славным предкам — когда-нибудь и такое станет возможно за соответствующую плату, почему бы нет? Но не выйдет. Есть нечто такое внутри, что всегда голодно — с богами, без них — загрызет. И не будет ни удачи, ни прибыли, ни счастья тому, кто не знает, что именно не дает ему спокойно жить, и не может дознаться. Так и будет он плыть малой щепкой, которую вынесет в конце концов к морю, где все пропадает без следа и памяти. А случится, выудит чья-то ловкая рука, спрячет в кулаке вместе с другой подобной щепкой, и донесется сверху: «Тяни жребий!» Вытащат за ушко да на солнышко, и если выйдешь повыше — кто-то вздохнет легко, окажешься пониже — черным камнем ляжет горе.

В зареве-месяце раннее утро уж не было ни ласковым, ни теплым — близилась осень. После дождей в лесу пахло прелью, было сыровато, но под густой кроной крепкого, кряжистого, еще не старого дуба сохранилась густая сухая трава, и одинокий путник, если не мешкал ввечеру долго, мог устроить себе добрую зеленую постель. К тому же в ямке теплится всю ночь рядом, тихо грея, костер, и на теле не одни порты да рубаха, но еще овчинная безрукавка, а сверху укрывает не хуже стеганого одеяла плотный льняной плащ-вотола.

Который уже день шагал бесконечными лесами молодец, шел в ту сторону, куда скоро потянутся стаи птиц, — к югу. Спешил, пока не зарядили стылые осенние дожди, пока холода не застигли в дороге. У севера шаги — не чета людским: глядь, и сотни верст за день как не бывало. А ныне еще можно было добраться до южной границы Великой Чети — огромного старого леса, в края, откуда лето уходит позже, успеть наняться на последние осенние работы к справному хозяину, да и зиму перезимовать. А там уж…

Не его первого поманили за собой бередящие душу журавлиные серебряные трубы, не ему быть и последним. Да и то сказать — «поманили»! Медленно, да необоримо надвигалась из своих снежных вековых владений морена-зима. С каждым годом все туже разбивало солнце ледяные замки на реках и озерцах холмистой северной стороны, а первый снег ложился все раньше. Снега наметало столько, что даже жившие дальше на полночь погонщики оленей все чаще отходили по речным долинам к югу. Сильные звери, которые не боялись ни жестоких морозов, ни студеного, пронизывающего ветра, не могли достать под сугробами свой любимый и чуть не единственный по зиме корм — ягель. Весною приходил черед безумствовать воде, отрезавшей деревни от мира на полных два месяца, и опять наступала бескормица для скотины, а озимые задыхались под ледяной коркой. Лета же стояли туманные и промозглые.

Но если б только в этом было горе! Суровые и долгие зимы давно были не редкостью для этих мест. Случалось, пять лет проходило, когда наконец отпускала холодная десница, разжимала ледяные пальцы, позволяя ровнее биться заячьему сердечку жизни. Но ко всему привыкает человек и все может осилить, пока не опустит руки. Ведь и снежные люди со своими оленями искони кочевали в этих местах и гораздо дальше к северу — никто уже и не мог вспомнить, когда и откуда пришли они, — и жили, и род их не гаснул. Теперь же изменилось нечто в самом дыхании севера. Стало оно не чистым и морозным, как прежде, но лютым, свирепым и злобным.