Читаем Чужая (СИ) онлайн бесплатно

Чужая

Посвящается участникам   восстания 1863-64 гг.

ПРОЛОГ

1853г.

-Дядюшка, где  мама и папка?

-Далеко, дитятко.  У  Божухны нашего.

-А я! Почто меня не взяли с собой? Я хочу к маме, хочу домой.

- Нет тобе там места, моя ясонька. Раз боженька не забрал с мамкой и папкой, значит ещо не пора. Ты не плачь, не плачь. Все добра буде. Я тебя не кину. Вытри слезоньки.

-Хочу к маме-е-е….

Детский плач рвал его сердце. Что делать!  Как успокоить и уменьшить боль маленького существа, что лежало перед ним, свернувшись колачиком  на широкой лаве, застланной  серой, не беленой деружкой. Пан Матэуш Бжезинский растерянно почесал затылок. У него никогда не было своих детей, потому он совершенно не знал, что должно делать и говорить тем, когда они плачут. Матка Боска! Уже пора собираться в дорогу, на облучек коляски давно   привязаны нехитрые пожитки , что остались от покойных, кучер Антоний нетерпеливо потупывает ногой у крыльца. А тут такое!

-Ну, буде, буде, ясонька. Ехать пора. Путь не близкий. Вставай, собирайся.

Девочка подняла на него большие черные глаза, опухшие от льющихся слез, и упрямо замотала взлохмаченной, давно не чесанной головой.

- Не хочу! Я никуда не поеду с вами

-Холера ясна , - выкрикнул грозно пан Матеуш. У того уже лопнуло терпение. – Коль ты сейчас , дитя, не станешь собираться, я тебя силой в коляску  заволоку. Да еще хворостиной по тому месту , на котором сидят, отхожу.

Он , конечно, не собирался выполнять свою угрозу и стегать сироту дубчиком, да только за эти две недели, что он находился в городе  Каминске Брянской губернии, девочка из него всю душу вымотала. То плач, тихий, похожий на скулеш брошенного щенка, то истерика с пеной у рта, то угрюмое молчание, от которого ему, взрослому, далеко не сентиментальному человеку, становилось не по себе.  И еще эти глаза… Она смотрела на него так, словно это он был повинен в  смерти ее родителей и маленького брата. Черные, колючие, злые, они пронизывали пана Матэуша на сквозь, заставляя и в правду чувствовать себя  подлецом, что отрывает несчастное дитя от родного дома, от людей , к которым привыкла, от могил на городском кладбище.  «Словно чует ее душа, что не скоро  она сюда вернется, а может и вовсе - никогда», -думал он, глядя на девочку.

Она все знала и понимала, только смирится никак не могла. Не могла опорожнить себя от той тяжести, что разрослась у нее в груди с тех пор, как ей сказали, что никого из близких она больше не увидит. Больше всего на свете ей сейчас хотелось, чтобы мама положила  ее голову к себе на колени, и гладила, медленно перебирая  темные пряди волос; хотелось вдохнуть запах ее юбки, тонко пахнущий вербеной, потрогать пальчиком морщинки меж бровей, перебирать кружево , порыжелое от старости на манжетах. Чтобы мама встала, взяла  ее за руку и сказала низким , певучим голосом: «Варенька, а давай-ка посмотрим, что наш  рара  делает в кабинете». Отца она, Варя, тоже любила, и тоже тосковала о нем, но не так как по матери. Рара она всегда воспринимала, как нечто большое, значительное и всегда занятое. Всегда занятой, одетый в темно-серый саржевый сюртук, с кожаным чемоданчиком в руках, в котором он хранил  свои медицинские инструменты. Почему же он, такой большой и значительный, тот, кто помогал всем в уезде, тот, к кому обращались за помощью даже из соседней губернии, не смог помочь себе и своей семье? Почему? Разве это справедливо?

Каждый раз, думая об отце, в ней нарастала волна злости. Если б он был сейчас здесь, она бы била его кулаками, пинала бы ногами, вывернула бы на пол все его блестящие металлические инструменты, которые он так строго берег от ее, детских ручек, вылила  бы  на землю содержимое склянок с микстурами, чтоб он знал , как она зла на него. Он должен был спасти маму и маленького братика, а не идти в госпиталь, чтобы помогать чужим  людям, которые для нее, Вари, ничего не значили. Он предатель, и она его никогда не простит.  Но отца тоже более не было,  и  детская  душа, переполненная до краев горем и болью, не знала покоя.

Этот человек, который приехал за ней более двух недель назад и назвался дядей, был для нее чужим и пугающим. Она не знала  ничего о нем:  ни того, кем на самом деле он ей приходился;  ни того места, откуда он прибыл. Все в нем было странным и  инородным, начиная с сильного акцента, с которым он говорил по-русски, и заканчивая манерой держаться.  От него за версту несло чужбиной.

Варя чувствовала, что он не был злым, что та жалость, которой светились его голубые глаза, не была поддельной. Наверно он не плохой человек, думалось ей, когда она наблюдала за ним, глядя как он ходит по дому, собирает ее вещи в чемоданы, как нежно трогает книги рукой, что остались от мамы, прикасается к маминым бусам из речного жемчуга. Словно  прощается навсегда с близким человеком.  Но она все равно считала его чужаком, приехавшим отнять у нее последнее, что осталось - дом, в котором она росла, где даже стены еще хранили запах ее семьи. Он продал наш дом, мама, и даже не постеснялся об этом сказать:

- Тут боле ничего нет, дитя.  Пустота, просто стены. Деньги  взял хорошие за продажу, но ни копейки не потрачу. Все тебе останется

Нет, нет, ей не нужны были деньги, она хотела остаться в этих комнатах, пусть даже одна, только чтоб ее не трогали, ни куда не увозили. Лежать бы век на  скамье у окна, прижавши к лицу мамину сорочку, и вдыхать ее запах, от которого ей все мерещилось , что мама рядом. Слезы катились и катились по щекам, но, сколько бы она не плакала, облегчения так и не наступало.

-Ну, все, дошч[1], - сурово произнес  пан Матеуш. Он сгреб в охапку  маленькое, легкое тельце, и попробовал вынести его  из дома во двор. Но как только его  руки  оторвали Варю от скамьи, на которой она лежала, девочка выгнулась дугой, как тетива лука и завыла  сквозь яростно сжатые зубы. Она изо всех сил ( а было их не мало, - чему он  сильно удивился-, в этом тощем, костистом тельце после болезни) начала брыкаться, бить кулачками его по лицу и груди, царапаться. Бржезинского  кинуло в пот, при всей свой силе он с трудом мог удержать ускользающее из его пальцев, словно угорь, тело ребенка.

-Пусти, пусти меня, - шипел разъяренный зверек, - Мама-а!

Но пан Матэуш еще сильнее сжимал пальцы вокруг ее  плеч, с досадой понимая, что наверняка у девочки останутся синяки. Он не мог ее отпустить, не теперь, когда в нее словно дьявол вселился, наделив, невероятной для такого слабого тела ,силой.  Он боялся , что она  опять вырвется и убежит, как было уже третьего дня. Тогда ее , слава богу , удалось отыскать на кладбище, возле могил отца и матери. А что теперь будет? Где искать, если убежит?  Матка боска, как же он устал от нее, от долгой дороги, от хлопот связанных с возвращением, от тихой тоски, что сжимала его сердце всякий раз, когда он смотрел на девочку, которая была ныне единственным  звеном , что связывало его с родной сестрой, которой он даже лицо уже плохо помнил.   И откуда у нее  эта дикость, злоба, превратившая в мгновения ока  плачущего ребенка в зверя? Что за демон в ней сидит?

Если бы пан Матеуш не был поглощен все эти дни заботами о продаже дома, подготовкой к обратному пути домой  и собственной грустью от потери сестры, которую не видел много лет, и смог простить только теперь, склонившись к ее могиле, он бы возможно сумел понять , что гложило  душу его маленькой осиротевшей племянницы. То были не демоны вовсе, а страх. Всепоглощающий страх от предчувствия, что  никогда она не вернется сюда более, не увидит этот дом, где ей так было хорошо и покойно, не сможет пройти по двору , где растет большая, раскидистая липа, на суку  которой отец два года назад  устроил  качели; не услышит протяжных песен, что пела их  единственная дворовая Алевтина, бывшая в доме и за стряпуху, и за горничную;  что все эти люди , которые бывали у них в доме ,пили чай с мамой, играли на фортепиано, что стоит сейчас одиноко в углу  пустой гостиной, станут для нее недосягаемыми и далекими. Она их потеряет или забудет. И страшно ей было еще от того, что она  хоть и не знала , что ждет ее впереди, но могла это почувствовать сердцем. Чужая земля, чужая речь, незнакомые злые люди, и никого рядом , кто бы мог согреть ее замирающее от страха и одиночества  сердечко.

-Антоний.- закричал пан Матеуш.-Пся крэу, неси капли, что доктор дал. Шибче

В веранду, куда пан Матеуш сумел вытащить сопротивляющуюся Варю, заскочил усатый кучер Бжезовского. Вместе им удалось разжать рот девочки и влить в него порцию макового настоя, что дал  доктор Волков, коллега ныне покойного  доктора Белановича, отца Вари.

-Только не злоупотребляйте, - строго предупредил он. –Давайте девочке в самых необходимых случаях.  А еще давайте валерьянку. Она смирится скоро, затихнет. Дети – блаженные существа, они хоть и могут остро переживать потери, но так же легко и забывают о них. Главное, не оставляйте ее , пусть почувствует, что она не одна, что ее любят.

Примерно через час Варя успокоилась и уснула. Пан Матеуш сел в коляску, устроившись в углу, чтобы дитя могло свободно вытянуть ножки на сиденье, осторожно уложил ее голову себе на колени, накрыв туловище  толстой льняной холстиной, что подал ему Антоний, и они тронулись в путь.

Девочка, доведенная до измождения истерикой, спала крепко, лицо ее расслабилось, веки слегка подрагивали, пушистые черные ресницы отбрасывали тень на бледно-серые щеки, которые раннее до перенесенной хвори, вероятно были смуглыми и пухленькими. Бжезовский смотрел на нее изучающе, пытаясь отыскать в ее чертах знакомые черты сестры Марыли, но так и не находил их. «Ничего в ней нет от Марыли, совсем ничего,-раздосадовано покачал головой он. Он  пробовал воскресить в памяти образ своей сестры, но это не слишком хорошо у него получилось. Лицо  выходило будто смазанное  потоком дождя, что льется по стеклу, расплывалось и ускользало из памяти. Но общий вид ее он все же помнил: у той были светло-русые  волнистые волосы, как и у него самого, серо-голубые глаза и светлая кожа с россыпью веснушек на курносом носике. Варя же внешне была копией своего отца. Темноволосого, смуглого, черноглазого «лекаришки», как он, Матей, всегда про себя презрительно  его называл.  И пусть он был образованным, умным , красивым, как когда-то кричала Марыля  в ссоре с их отцом, доказывая достоинства своего избранника родичам, пусть не бедным, все равно для них он был чужим, ненавистным русским, сыном православного попа , а значит врагом. Как она только посмела, как она могла  сбежать с ним и обвенчаться, она , католичка, шляхтянка, чей род, пусть и не богатый, но славный значился в гербовниках Речи Поспалитой с конца 17 века. Где была ее гордость, ум, достоинство. Все же перечеркнула , переступила через семью, через долг , через веру, наконец. Дура! Как есть дура. От таких мыслей пан Матеуш заскрипел зубами, как и двенадцать лет назад, как и всегда, когда вспоминал Марылю, и то, что она натворила.  Сколько отцу и матери тогда пришлось вытерпеть насмешек от соседей, косых взглядов , сплетен. ..

А потом он перевел взгляд на спящую девочку, и на  душе вдруг отлегло, полегчало. Он тяжко вздохнул. Ему бы ненавидеть эту дикую зверушку, что спала у него на коленях, обрушить  все презрение и гнев , что копил годами на ее отца и мать, на ее голову, да только он не мог. Жалость и какая-то непонятная  ему нежность разливались у него по сердцу всякий раз, когда он смотрел на нее. Смерть искупает все, думал он, все горести и обиды, перед ее лицом все равны. Может быть там, за чертой , Марыля  встретит  родных, может быть получит их прощение и для нее откроются врата рая. Да только есть ли он , тот рай? Он не знал этого. Зато знал точно, что есть ад. И не где –нибудь, а здесь на грешной земле, и называется он жизнью человеческой. От страдания к страданию идет человек весь свой век, льет слезы, взывая к Богу с просьбами о милосердии. И если есть хотя бы  маленький просвет покоя меж  муками земными, то это и есть счастье. Короткое, мимолетное, как августовские леониды. Не успеешь надышаться, загадать желание. Вспыхнет и  погаснет. Может  это и есть рай!?

Встрепенувшись от собственных богохульных  мыслей, пан Матеуш, перекрестился. Он давно заметил на шейке Вари серебряный православный  крестик. Значит, крестили в церкви. И нечему удивляться, раз внучка попа. Но там , где она ныне будет жить, этот крестик может только  добавить неудобств в ее ,и без того, не сладкой жизни. «Надо нечто будет придумать, что с этим делать дальше», - хмуро проговорил он про себя, косясь на тускло поблескивающее распятие на тонкой шейке. Что он  предпримет, он еще и сам не знал пока, решив, что по приезду домой посоветуется с женой. Та, будучи хитрой бабой, что-нибудь придумает. Но оставлять девочку православной, ходить в холопской вере, он не собирался.

«Боже милосердный,- мысленно взмолился он, взывая к тому, кто до сих пор был глух к его мольбам,- дай этому дитя долгий и счастливый век. Пусть не прольет она боле ни одной слезинки , пусть она забудет боль и горечь утрат, что сейчас терзают ее безгрешную душу. Дай покой и радость. Защити и сохрани от бед и страданий мирских. Она ж теперь как тоненькое деревце, что выдернули с корнями из плодородной, родной почвы. Приживется ли оно на каменистой, сухой земле чужбины?! Господь, счастья прошу для нее хоть крупицу. Дева Мария, защити ее, ты сама мать, не оставь же сироту в беде…'Ave, Mar'ia, gr'atia pl'ena; D'ominus t'ecum : bened'icta tu in muli'eribus, et bened'ictus fr'uctus v'entris t'ui, I'esus.S'ancta Mar'ia, M'ater D'ei, 'ora pro n'obis peccat'oribus, nunc et in h'ora m'ortis n'ostrae. 'Amen[2].