Читаем Чувства добрые онлайн бесплатно

Любовь к Родине невозможна без любви к родной земле, к ее природе, без бережного отношения к ней. С самого детства нас окружают пушистые, крылатые, лохматые существа. Это и охрипшая от лая дворняга с соседнего двора, и твой проказливый кот-мурлыка, чернявый скворец, из всех других птичьих домиков облюбовавший твою скворечню… Иные из этих животных на долгие годы остаются жить с нами, встречи с другими коротки и случайны. Но как ни мимолетны эти встречи, они оставляют заметный след в твоей памяти и сердце…

…Взлетев прямо к солнцу, песня жаворонка внезапно оборвалась. Зазевался пернатый певец. Только и заметил своего страшного врага — кобчика, когда черная хищная тень заслонила все небо.

А по земле шел человек. Может, и не заметил бы он, какая драма разыгралась над его головой, не свались с неба дрожащий, перепуганный комок. С храбрым отчаянием жаворонок нырнул в распахнутую телогрейку. И затих у самого сердца — большого и доброго, рядом с которым и крошечное, птичье, забилось спокойнее, ровнее.

Человек накормил птицу, дал ей время отдышаться и отпустил на волю допевать недопетую песню. И все удивлялся, как же это догадался жаворонок искать спасения у человека?

Очень удивились и туристы, всей семьей заночевавшие в лесу, когда к их костру припожаловал… ежик.

— Папа, он, наверное, ручной? Из живого уголка убежал? — предположил мальчишка.

— Не похоже. С какой-то бедой прибежал колючий.

Стал отец перебирать ежиные иголки. Так и есть! Две толстые пиявки накрепко присосались к зверьку. Только их оторвали — ежика и след простыл.

В минуту смертельной опасности со своей бедой бросились к человеку и лесной зверек, и звонкоголосый жаворонок. И не ошиблись. Люди, оказавшиеся рядом с ними, оценили это как проявление доверия к их сердцу, к их уму, к заботливым рукам. Это доверие нельзя обмануть. Как же потом уважать себя?

Удивительно живучи воспоминания детства. Иногда человеку, суровому и неулыбчивому, давно уже шагнувшему во взрослую жизнь, с чего-то вдруг припомнится смешной лопоухий щенок, который всегда поджидал его под школьным окном. И что-то теплое шевельнется в груди. И радостное.

А если вспомнится иное? Как неожиданно вдруг захлебнулся трелью и навсегда замолчал скворец, недавно распевавший на высоком тополе, росшем у крыльца. Ты тогда скорее спрятал в карман рогатку, воровато оглянулся. Нет, никто не видел! Но тебе-то самому и сейчас еще стыдно и непонятно — зачем же ты так?

«Зачем же вы так?» — хочется спросить мальчишек, живущих в одном большом московском дворе. Хотя, казалось бы, ничего особенного в их дворе и не произошло. Просто не стало забавного, смешного котенка, любимца всего дома. Его убили.

Трудно поверить, что в мальчишеской толпе не было ребят, которые рады были бы вырвать котенка из жестоких рук, но стыдно было показать свою «слабость». Как же забыли эти мальчишки, что жестокость и злоба — это как раз удел слабых, жалких людей?

Хочется напомнить им, что взрослые и сильные люди принимают законы об охране природы, запрещают промышленный лов удивительных, еще не разгаданных животных — дельфинов, заботливо обходят и птичье гнездо, и несмышленый желторотый выводок.

И не от бездумной щедрости отводит человек под заповедные места лучшие леса и степи. А для того, чтобы подарить своим наследникам и ромашку на заливном лугу, и рыжую белку, мелькнувшую на сосне.

Доброе, заботливое отношение к природе, ко всему живому — это смешная сентиментальность? Признак слабости, мягкотелости? Нет! Это прежде всего одна из ярких граней щедрой, широкой души.

Очень верно можно судить о человеке по тому, как относится он к природе, к животным. Даже по тому, какие тропинки прокладывает он в лесу. Вряд ли будут хорошими людьми те, кому ничего не стоит раздавить на дороге зазевавшуюся лягушку, ради шутки разрушить за минуту огромный муравьиный дом. Такому «шутнику» можно не бояться: никто не сумеет ответить обидчику. Опасаться нужно одного — взрастить в своей душе трусливую жестокость.

Все живое на земле давно возвысило над собой человека как самого разумного, сильного. И это очень лестно — быть властелином природы. И очень ответственно.

Срубленное не вырастает, загубленное не возрождается. Прежде чем поднять топор, спроси себя: а посадил ли ты новое дерево? Вскормил ли хоть одного птенца, смастерил ли скворечник, вскопал ли грядку? Любить природу по-настоящему — значит беречь ее, воссоздавать, помогать ей.

Рассказы Ямиля Мустафина — об обязанности быть Человеком. Хороших встреч с удивительным миром природы желает вам писатель, встреч, от которых сердце становится чище, разум — богаче.

Этот дом пустовал уже несколько лет. Неизвестно почему, но никто не въезжал в три светлые, сухие комнаты, хотя с квартирами в военном городке было плохо. Может, потому, что одна сторона дома выходила окнами на скалистую сопку и, когда свирепствовал июльский тайфун, желтые потоки воды и грязи хлестали по стенам и окнам. Стоял дом на отшибе, высоко над тротуаром, как голубятня, и совсем рядом шумело море.

Неизвестно, сколько бы еще он пустовал, если бы не приехал молодой лейтенант с женой. В штабе ему сказали, что квартир пока нет, намекнули: мол, надо было приезжать пока без жены. Заметив на лице молодого офицера растерянность, начальник штаба обратился к капитану:

— Товарищ АХО, да ведь есть, кажется, у тебя дом.

Капитан заморгал веками почти без ресниц и выпалил:

— Так точно, есть! Только там давно уже никто не живет.

— Вот и хорошо, — обрадовался лейтенант, но, тут же спохватившись, выжидательно посмотрел на начальника штаба.

— Вселяйтесь, лейтенант. А там посмотрим: появится возможность — переселим.

Так и решилась судьба долго пустовавшего дома.

С первых же дней от крыс не было спасения. Они осаждали этот дом упрямо, ожесточенно, точно хотели выжить людей. Вскоре вдоль стен через каждые полметра зазеркалились куски жести величиной с ладонь. Когда и это не помогло, дыры стали засыпать битым стеклом, подбрасывать мышьяк.

Как-то лейтенант встретил соседа, корейца Лю Чин Фу. Старик, как всегда, сидел на камышовой циновке, разостланной на камнях, и играл с голопузыми внуками.

— Хорошо спи, капитана? — добродушно спросил он лейтенанта, держа на тощих руках разом пятерых крепких малышей.

— Плохо, Лю, — ответил офицер и, присев на корточки, поманил бритоголового, с пучком волос на макушке, как у запорожца, мальца.

Маленький «запорожец» понимающе улыбнулся — черные глаза пропали в щелках припухших век, и он, как медвежонок, заковылял к соседу. Потом обнял лейтенанта за шею и начал увлеченно перебирать блестящие пуговицы с якорьками.

— Зачем плохо спи? — снова спросил старик. — Голова боли? Нехорошо.

— Нет, Лю, крысы все…

— Ай-я-я! — вскочил старик.

Внуки посыпались было, как семечки из перезревшего подсолнуха, но каким-то чудом успели зацепиться за плечи, за шею, а двое повисли на руках.

— Крысы шибко плохо.

— Плохо, Лю.

Вдруг Лю задумался и, цокнув языком, сказал возбужденно:

— Моя, капитана, выручай тебя, кис-кис маленький давай. Шибко злой. Вырастет большой — хороший будет.

Вечером старик принес крохотного, невзрачного котенка.

— Хороший кис-кис. Злой. Теперь твоя крыса убегай, — улыбаясь всеми морщинками лица, сказал Лю и погладил котенка, который тут же завалился на бок и, ощерившись, начал отбиваться передней лапой.

Зеленый ромбик в зрачках округлился, покраснел, глаза стали раскосыми.

— О-о! Шибко хороший кис-кис, — еще раз сказал старик и, все еще улыбаясь, вышел.

Котенок страшился всего. Когда к нему подходили, прилипал к полу, серая, в желтых разводьях некрасивая шерсть дыбилась, тупые ушки прижимались к головке, и он начинал шипеть с присвистом, как змея.

— Зачем, старик, принес такого дикаря? — спросила хозяйка после неудачных попыток приручить котенка. — Разве справится такой малыш с крысами?

Котенок уже сутки не ел: ни колбасы, ни курятины, ни мясного бульона. Он изредка лакал воду из блюдца и, когда в комнате никого не было, жалобно мяукал. Но стоило ему увидеть хозяев, он тотчас переставал плакать и забивался под кровать или за ящик.

— Какой самостоятельный! Гордец! И не пожалей-то его! — улыбалась женщина. — Что будем делать? Может, он больной?

Вечером лейтенант ушел дежурить на корабль. Хозяйка осталась одна. Котенок всю ночь пищал в соседней комнате и не давал уснуть.

Утром, возвращаясь со службы, лейтенант зашел к Лю и рассказал ему, что котенок ничего не ест.

— Ай-я-я! — захлопал себя по тощим бедрам старик и закачал головой. — Мой забыл. Бедный кис-кис! Корми его сырой мясо, сырой яйца. Мама его живи сопка, камень. Ай-я-я! Нехорошо моя делай, забывай. Он, маленький, кушай хочет, просить не умей…

— Дикий, что ли, он? — спросил лейтенант.

— Дикий-дикий! Шибко злой! Расти шибко сильный.

Дома лейтенант рассказал жене, что котенок дикий. Жена посмотрела настороженно на котенка, самозабвенно лакавшего сырое яйцо, и спросила:

— Оставим, что ли?

— Конечно, куда же его…

С этого дня котенка стали называть Дикаркой.

Была Дикарка не по возрасту серьезной, не гонялась за бумагами, как все котята, не висела на занавесках, скатертях, а передвигалась всегда бесшумно, крадучись. Солнечных зайчиков, за которыми с удовольствием охотились ее сверстники, Дикарка презирала. Ласки она не терпела, и, когда хозяйка брала ее на руки, Дикарка сжималась, как пружина, и начинала недовольно махать длиннющим хвостом, прядала ушами. Тогда женщина спускала ее на пол и спрашивала:

— Ну что тебе?

Кошка только отряхивалась и неслышно уходила в другую комнату.

Пробовала хозяйка брать Дикарку на постель, зная, что все кошки мира любят тепло. Однако котенок при удобном случае моментально покидал мягкое ложе. За такое упрямство и суровость хозяйка быстро охладела к Дикарке и даже перестала замечать ее.

Вот хозяин совсем другой. Он не мнет ее, как какую-нибудь тряпку. Но стоит ей подойти к нему и потереться боком о его ноги, он тут же наклоняется и говорит: «Ну что, соскучилась?» — проведет медленно сильной ладонью по спине, отчего хвост задрожит, а глаза сами закрываются.

Дикарке еще нравилось лежать на коленях у хозяина, когда он писал за столом. Распластав длинное гибкое тело, Дикарка могла часами лежать неподвижно. Она успевала вздремнуть; при этом видела все, что делает хозяин. Они не мешали друг другу. Если же хозяин начинал гладить Дикарку, она чуть-чуть высовывала розовый язычок и шипела с присвистом, под рыжевато-бурой шерстью проступали желваки.

— Ну ладно. Забылся, — говорил хозяин и убирал руку.

Жена спрашивала:

— Почему Дикарка любит тебя?

— Мы просто не навязываемся друг другу.

— Нет, она тебе навязывает свое, а ты все равно держишь ее на коленях. — В голосе жены слышалось недовольство.

Когда начинался такой разговор между супругами, Дикарка невесомо спрыгивала на пол и, печальная, уходила в другую комнату.

— Любит она тебя, — серьезно говорила жена.

Когда лейтенанта не было дома, Дикарка скучала, подолгу крутилась у двери, надеясь услышать знакомые шаги, ходила по комнате как тень.

Встречала же хозяина сдержанно. Радость ее выдавало только то, что она чаще прикладывалась к блюдцу с водой и, задрав хвост, как бы мимоходом, терлась о ногу хозяина. Дикарка не мурлыкала, как другие кошки. Она вся дрожала, как под током. Она не могла дождаться, когда хозяин снимет одежду, пахнущую морем, умоется и сядет за стол.

— Ты что же это все вокруг да около, а ко мне не идешь? — спросит хозяин.

И только тогда Дикарка вспрыгнет ему на колени.

Однажды к молодоженам зашел старый Лю. Держась за его шаровары, настороженно выглядывали два внука.

— Как живет, капитана? Крыса больше нету? Убегай? Кис-кис живи? Расти большой? — быстро-быстро спрашивал старик и тут же сам себе отвечал: — Хорошо живи. Кис-кис большой расти. Крысы убегай. Хорошо!

— Спасибо, Лю. Крыс действительно теперь нет. А Дикарка выросла.

Она лежала, растянувшись, в углу, как маленькая тигрица. Однако стоило малышам приблизиться к лейтенанту, как Дикарка зашипела и сердито забила хвостом по полу. Ребятишки отпрянули и спрятались за Лю.

— Кис-кис хороший! Любит капитана шибко, — обрадовался старик. — Твоя тоже любит?

— Конечно, — засмеялся лейтенант. — Как же иначе? А если нет — чепуха какая-то получится. Эксплуатация.

Однажды вечером кошка впервые вышла на улицу. Она растерянно потопталась на камнях, то выпуская, то пряча когти, принюхиваясь к незнакомым запахам. И вдруг огромными прыжками помчалась на сопку.

— Дикарка! Дикарка! — позвал хозяин.

— Неужели она не вернется? — спросила жена.

— Не знаю. Ведь дикая. Посмотрим…

Женщина ушла домой, а муж еще долго стоял и звал Дикарку.

Солнце уже наполовину затонуло в море, раскалив у горизонта воду, скалистые сопки дыхнули жаром, зазвенели цикады, заквакали приглушенно в расщелинах лягушки.

Ночь наступила сразу, точно задернули над землей гигантскую штору, расписанную звездами.

Человек сидел на теплой каменной ступеньке и терпеливо ждал Дикарку. Уже несколько раз звала домой жена, а он все не уходил.

Кошачьими глазами перемигивались в чернильном небе звезды, дзинькали цикады, в камнях шуршали ящерицы, а может, и змеи — здесь их вдосталь. Вдруг рядом появились две звезды и медленно стали приближаться к человеку.

— Дикарка!

Кошка тут же вспрыгнула на колени хозяина и, вытянув шею, неумело коснулась его подбородка.

После этого случая хозяева уверовали, что Дикарка никуда не убежит. И в самом деле, она могла часами пропадать в скалах, но всегда возвращалась. Соседские кошки не признавали Дикарку, она — их.

Дикарка, как и все кошки, боялась воды, моря. Но когда хозяйка шла на берег встречать мужа, кошка следовала за ней. Она терпеливо ждала хозяина, забравшись на крышу или акацию. В такие минуты воробьи могли, не рискуя ничем, спокойно расхаживать перед самой ее мордой.

Как-то раз, когда корабль только пристал к берегу, лейтенанта сразу же вызвали в штаб.

— Я быстро, вы домой идите, — сказал он жене. — Дикарку забери.

Дома кошка лениво пошла в свой угол и, грустная, растянулась на подстилке. Хозяйка впервые заметила, что она почти в два раза длиннее обычных кошек.

— Не скучай, скоро вернется твой хозяин, — заметила женщина, накрывая на стол.

Дикарка благодарно махнула длинным, уплотненным на конце хвостом.

— Придет, придет…

Вдруг внимание хозяйки привлек какой-то шорох над головой и легкий звон люстры. Она подняла голову и застыла в оцепенении: по стержню люстры сползала черная змея. Хвост ее был еще в отверстии потолка, откуда торчал крюк для подвески абажуров.