Читаем Чтобы человек стал Богом онлайн бесплатно

Франсуа Брюн

Из Евангелия от Иоанна мы знаем, что Христос сказал: «Я есмь Путь, Истина и Жизнь». Мне кажется, что каждый христианин, который принимает эти слова в подлинном опыте общения с Христом, может себя назвать богословом. Я настаиваю на слове «опыт», ибо богословие является, прежде всего, встречей личностей — человеческой личности с Христовой, встречей человека с Богом. Очевидно, что речь идёт не об обычной встрече, но о потрясающем событии, которое открывает смысл и подлинную перспективу для будущего: «Чтоб человек стал Богом!».

Этими словами, вынесенными в заглавие, отец Франсуа Брюн вводит нас в опыт Богообщения. Речь не идёт о методе, в современном смысле слова; мы не найдём в этой книги и философии, ещё меньше — доктрину или следы исчезнувшей истории. Это также не умопостигаемый опыт, ибо «разум Его не исследим. Если бы можно было Его постигнуть, он не был бы Богом» (Евагрий Понтийский).

Эта книга позволяет нам понять, что подлинное богословие может быть только мистическим. Об этом говорит преп. Симеон Новый Богослов: «Как друг беседует с другом, так человек говорит с Богом; приближаясь с доверием, он пребывает перед ликом Того, Кто обитает в Свете неприступном».

В этих нескольких строках, посвящённых отцу Брюну, дорогому моему сердцу другу, мне хотелось бы подчеркнуть исключительное мужество, которое характеризует всё его творчество, невзирая на все препятствия.

Да, именно мужество, поскольку речь идёт не о доказательстве, а о свидетельстве тайны спасения человека. В «доказательствах» бытия Бога мы не нуждаемся; во всяком случае, не в этом видит свою задачу автор книги. Он показывает нам, что для него Бог — это Тот, кого он любит как друга, в личной неповторимой привязанности, и что, благодаря воплощению Христа, это возможно. Это — прекрасная тайна взаимопроникновения божественной природы и человеческой в одном Лице, Имя Которому — Иисус, посланному по Тройческому повелению открыть нам, насколько мы любимы Богом, в каком бы положении не находились.

Отец Франсуа Брюн вписывается т.о. в традицию всех Отцов Восточной Церкви, одаривших нас своим опытом встречи с Божественной Любовью. В книге звучат справедливые критические замечания в адрес некоторых сторон догматического западного богословия, рационалистически и юридически окрашенного, но она, главным образом, дарует нам опыт встречи с богословской традицией православной Церкви, насыщенной всем тем, что наши Отцы передали нам от этой действенной Божественной Любви, воспламеняющей человека.

Я достаточно знаю автора книги, чтоб утверждать, что предоставленные нашему вниманию страницы — результат не интеллектуального размышления, но глубинного внутреннего поиска, подобного тому, что движет всех тех, кто ищет Бога, как иные ищут золото. Мы прикасаемся здесь к опыту познания не посредством технических объяснений, но, гораздо более, опытом «сопричастности» во Христе полноте любви Пресвятой Троицы.

Таким образом, речь идёт не о том, чтоб, по словам преп. Никодима Святогорца, «погрузиться в интеллектуальные миражи, в противоречивые и ошибочные рассуждения», смешивая умопостигаемое и духовное, но войти «не посредством эрудиции или размышления, в поклонение, в оплодотворение рассудка верой» (Оливье Клеман). Именно это передали нам и западные мистики, на языке, несомненно, слишком нагруженном богословскими категориями их времени, и потому требующем расшифровки. Отец Франсуа Брюн показывает нам необходимость полностью освободиться от этого языка, чтобы насытиться плодами их глубокого и животворящего духовного опыта. Отметим, что эти мистики не являются богословами в академическом смысле слова, однако их приобщение к Богу в столь характерной для них благословенной напряжённости показывает нам справедливость известного патристического выражения: «кто молится, тот богослов и кто богослов, тот молится».

Мне хотелось бы закончить это небольшое вступление к книге, возблагодарив Господа не только за это исследование высокого уровня, но за всё творчество отца Брюна. Мне кажется, что оно свидетельствует о том, что Православная Церковь открывает, особенно в пасхальные дни, предлагая верующим для поклонения икону Сошествия Христова в ад. Мы созерцаем перед ней несказанную Божественную любовь: беря руку Адама, Господь дарует свою Божественность всему человечеству, выражая таким образом то, что восточная традиция вписывает в память наших сердец: «Бог человеком стал, чтоб человек стал Богом».

Архимандрит Симеон, Монастырь Святого Силуана (Франция)

(Перевод с французского Татьяны Викторовой, проф. Страсбургского университета)

Церковь всегда переживала кризис. С самого начала. Весь мир неизменно повторяет это. И в определённом смысле такое утверждение верно. Но так как такое заявление сегодня повторяется так часто, всё происходит парадоксальным образом как бы для уменьшения тяжести действительного кризиса и для превращения его в обычный, помещая его в длинную последовательность следующих друг за другом кризисов, которые никогда не мешали Церкви жить, жить и развиваться. Но именно здесь, вне всякого сомнения, и есть роковая ошибка.

Не все кризисы имеют одну и ту же степень серьёзности. Кризисы церковной дисциплины угрожали единству Церкви, но не её сущности. Моральные кризисы, так часто происходившие в течение долгой истории, смущали умы людей, но не затрагивали основу веры. Кризисы веры сами по себе, по крайней мере, со времён конца арианства, не затрагивали суть христианства (Троицу и воплощение) или, скорее, оставались достаточно ограниченными и быстро преодолимыми. Наиболее серьёзный кризис веры — кризис протестантизма — не относился, однако, к сущности и захватил лишь некоторые грани христианства, но отнюдь не всё. Всё, что осталось, объединилось вокруг Рима, чтобы продвинуться в последующие века в новом миссионерском устремлении к покорению мира.

Сегодняшний кризис по существу затрагивает всю Церковь.

Официальные высказывания, которые стремятся скорее успокоить верующих, чем проанализировать болезнь, которой они страдают, утверждают, что во всеобъемлющем движении для необходимого приспособления Церкви к современному миру некоторые, захваченные рвением, заходят слишком далеко, переходя через истинную меру, установленную последним собором. Но большая часть верующих и даже некоторые священники хорошо понимают, что речь идёт о гораздо большем.

В течение веков казалось, что Церковь была обращена к Богу по существу для лучшего приведения к Нему всех верующих. Это выражалось даже направлением алтаря, обращённого вместе со священником к Иерусалиму в ожидании возвращения Христа; в использовании архаического языка, который нигде более, кроме Церкви, не звучал, чтобы ничего не изменить в старинных формулах, которые были утверждены Богом при Его обращении к людям; в употреблении «сакральной» музыки, сильно отличной даже в её нотации от всех видов светской музыки Запада; в сохранении сакральных мест — грандиозных строений величественных храмов для прославления Бога; в осуществлении длинных церемоний и достаточно многочисленных священных обрядов, представляемых как совершенно необходимые для обеспечения спасения души. Откуда следует значимая роль священства, которое для приближения к Богу должно удовлетворять очень строгим требованиям чистоты, поддерживаемым, в частности, целибатом и достаточно долгой ежедневной молитвой.

Есть особые люди, особые места, особое время, чтобы создать в потерянном мире несколько обособленных укреплённых пунктов, посвящённых Богу, несколько зон спасения, обособленных от мира.

Испытав очень глубокий шок от последней мировой войны, который произвёл коренной поворот в современной цивилизации, Церковь осознаёт — возможно, особенно во Франции — что эти зоны спасения, не способные более к расширению, замыкаются и превращаются в гетто. В результате этого следует полная перемена ориентации. Это — знаменитая «открытость миру».

С этих пор алтари обращаются вместе со священником к верующим. Литургия, наконец, совершается для людей и именно на их языке в сопровождении мелодий и ритмов, к которым они привыкли во время их труда и отдыха. Церемонии идут навстречу людям, в мастерские, в дома, вплоть до брачного ложа. Однако, вскоре обнаруживается, что лучшей молитвой является собственная жизнь людей и в таком случае, конечно, только миряне могут быть священниками, способными совершить этот ритуал жизни. Прежнее священство очень быстро поняло, что оно должно учиться у тех мирян, которые действительно живут и, следовательно, передают жизнь.

Клир начал растворяться в среде верующих, среда верующих — в массе неверующих, Церковь — в мире, который она должна спасать.

Реакция была настоятельно необходима и уже в значительной степени началась. Но при этом она слишком часто брала курс на простую попытку Реставрации. Конечно, это было не решение. Ясно представляется, что Церковь Запада не способна освятить и обожить мир. Она обнаруживает свою идентичность и обнаруживает Бога, только отделяясь от мира, и открывается миру, только растворяясь в нём. Неспособная привести мир к Богу, она лишь знает, как уклониться от мира или как поклониться ему. Интегризм или прогрессизм — это, в действительности, один и тот же тупик. Это хорошо показывает следующий анекдот, переданный о. Буйе:

Один французский кардинал, незадолго до своей трагической смерти при неясных обстоятельствах, пригласил к себе на ужин «одного из наиболее известных во французском епископате коллег» вместе с французскими богословами, членами новой международной богословской комиссии, созданной Папой. Целью этого вечера было спокойно обсудить «вероучительные проблемы, поднятые «пастырством» французского епископата». О.Буйе признаётся, что, не делая тут же сиюминутных заметок, он не может гарантировать дословность передачи разговора, но, по крайней мере, может ручаться за их смысл и даже стиль. «В действительности, — признался приглашённый кардинал, — мы, епископы, после Собора присоединились к «прогрессистам». Может быть, в конце концов, мы обманулись! В этом случае мы повернёмся в сторону «интегристов»! И о.Буйе продолжает: «Самый уважаемый по возрасту и почтенности из всех мудрецов, к которым были обращены эти слова, посчитал необходимым ответить: «Но, Ваше преосвященство, разве проблема не состоит в обращении к наиболее чистым источникам подлинного христианства, чтобы его выразить и внедрить в практику способом, который мог бы иметь свой смысл для наших современников?…» — «О! — говорит искренне преосвященство — вот они, взгляды интегристов!!![2]».

Самое серьёзное в том, что именно это колебательное движение маятника мы находим в богословской мысли Западной Церкви. И здесь речь идёт о вере и о самой сущности Церкви.

В течение веков, точнее с XIII века, с введением в схоластику категорий Аристотеля, христианский Запад пытался разработать истинную науку о человеке, о Боге и об их отношениях. Построение этого огромного здания продолжалось всё время параллельно с развитием светских наук и с той же претензией на строгость и окончательную уверенность. Каждый новый конфликт мнений, который возникал на протяжении веков относительно то одной, то другой новой проблемы, являлся поводом для завершения системы за счёт новых уточнений, логически выведенных из решений, уже когда-то принятых в связи со смежными вопросами. Нерешённых проблем оставалось мало. Кроме того, чаще всего речь шла только об уточнениях специалистов и о некотором определении Бога, весьма тонком, о котором до этого ещё никто не думал. Ещё Пий XII энергично защищал эту систему вплоть до последних определений, которые надо было рассматривать как окончательные (чистая природа, блаженное созерцание Христом во время Его земной жизни, моногенизм[3]).

Однако, уже давно разрыв между системой средневековой мысли и современной научной или философской мыслью многим представлялся нетерпимым. Науки имели меньшие, чем богословие, претензии на окончательную истину и они, не колеблясь, непрерывно пересматривали свои принципы, даже если при этом каждый раз приходилось реконструировать всю систему.

Собственно эта гибкость мысли, и постоянная переоценка являли собой секрет их эффективности. Богословие не могло оставаться до бесконечности в стороне от всего этого направления. Великие отцы Средних Веков хотели построить богословие, способное в своей области соперничать с наиболее великими философами и наиболее великими учёными их времени; в действительности, это было связано также со стремлением предложить богословие, достойное других исследовательских дисциплин и заслуживающее таким образом доверия современного честного человека, а потому требующего не только усилий по переделыванию, но и постоянного и фундаментального пересмотра. Затем схемы заимствовались у ведущих философов современности: у Гегеля и Хайдеггера, даже у Фрейда и структуралистов.

Речь более не шла о последних особых признаках Бога или человека, но a priori задавался вопрос, может ли человек рассуждать о Боге или даже, в конце концов, о человеке; возможно ли изучение человека вообще или мы имеем дело скорее с массой индивидуумов без общей меры и без общей природы; не является ли ошибкой желание говорить о человеческом сознании, в то время как, может быть, существуют только явления сознания безо всякой связи между ними. От исходных понятий, заключённых в самих же понятиях, мы пришли к богословию «смерти Бога», а затем к «смерти человека» и, в конце концов, к «смерти речи». Наши богословы не производят более ничего, кроме огромных произведений, описывающих условия, которые нужно соединить (и которые, очевидно, никогда не будут объединены), чтобы иметь возможность создать богословие и говорить о Боге.