Читаем Что приснилось медведю(Сказки) онлайн бесплатно

АВНЫМ-ДАВНО жил на Урале умелец Иван-Смышлён. Хотелось Ивану по всей земле пройти и всё повидать. Где какие люди живут, где какие лежат сокровища. Но подневольный он был человек. Не было ему никуда ходу.

И надумал тогда Иван огранить такие камушки, чтобы видно было в них за тридевять земель — и днем, и ночью, и в непогоду. Чтобы даже и море, и гору насквозь видно было.

Отыскал Иван-Смышлён в Уральских горах три драгоценных камня: рубин — алый, как пламя, аметист — фиолетовый, словно небо перед грозой, изумруд — голубой и зеленый, будто море в ясный полдень.

От зари до зари трудился Иван. Нужду-голод терпел, а дело свое не бросил. И камушки чудесные огранил. Невелики они — все три в кулаке зажмешь. Ни в серебро, ни в золото не оправлены.

Зато видно в них было за тридевять земель — и днем, и ночью, и в непогоду. Даже гору и море насквозь видать.

Но узнал про те камушки царь. Послал своих стражников камушки отнять и к себе во дворец доставить.

«Не добром обернется моя работа, — подумал Иван-Смышлён. — Царь увидит, где кому вольно живется, да и приневолит. Увидит, где какие сокровища лежат, и себе возьмет».

И только стражники к Ивану во двор — он камушки свои за пазуху сунул. А сам простые с земли незаметно поднял да и кинул в речку. «Вот, мол, закинул я камушки чудесные. Ищи-свищи их!»

Заковали Ивана в цепи. Повезли в клетке железной к царю, чтоб казнить. Да не довезли. Умер Иван царю назло.

А перед смертью поспорил Иван-Смышлён с черным вороном, который тогда кружил над ним.

— Тебе долго жить, ворон, — сказал Иван-Смышлён.

— Доживешь ты до той поры, когда люди сокровища по-братски делить будут. Когда за море поплывут не из корысти. Воины не царю, а народу служить станут.

— Не бывать тому, — прокаркал ворон. — Не народятся на земле такие люди.

— Ан будет!

— Не бывать!

— Если правда твоя, ворон, возьмешь мои камушки себе, если моя правда — отдашь их людям, — завещал ворону Иван-Смышлён.

Сто лет с тех пор прожил ворон. Да всё не дома. В чужих краях летал. А когда вернулся на Урал, про свой уговор с Иваном вспомнил. Достал камушки чудесные из потайной щели в горе высокой.

Тут как раз увидал старый ворон человека. От голода и усталости он с ног валился. А у самого за спиной мешок тяжелый. Ворон и спрашивает:

— Что несешь?

— Руду нашел железную.

— Кому несешь сокровище?

— Всем от мала до велика, — ответил человек.

Подивился ворон, да делать нечего. Отдал он ему камушек, в который гору насквозь видно было, и в небо взмыл.

Обрадовался человек чудесному камушку. Пошел бодро, куда и усталость девалась.

Летел ворон над морем, видит: пароход плывет, а впереди скалы подводные. Заглянул ворон капитану в глаза и спрашивает:

— Куда плывешь?

— В дальние страны. С товарами.

— А прибыль кому?

— Всем от мала до велика, — ответил моряк.

Подивился ворон, да делать нечего. Отдал он ему камушек, в который море насквозь видно, и в небо взмыл.

Обрадовался капитан чудесному камушку. Смело мимо подводных скал пароход повел.

А летел ворон над заставой пограничной, увидал солдата с винтовкой. Звезда на каске.

Покружил над ним ворон и спрашивает:

— Чего, солдат, стоишь? Кому служишь?

— Народу служу. Всем от мала до велика.

«Видно, и впрямь люди другие народились», — подумал ворон. И отдал солдату третий камушек. Тот, в который и днем, и ночью, и в непогоду за тридевять земель видно. А сам в небо взмыл.

Обрадовался солдат. Служба легче стала.

С тех пор у людей такие чудесные камушки повелись. А всё оттого, что правда Ивана-Смышлёна была, а не черного ворона.

А краю леса в маленькой избушке жили старик со старушкой. Были у них: старый-престарый пес Полкан, ленивый-преленивый кот Мурлыка, драчливый-предрачливый Петя-петушок, бодливый-пребодливый козел Борька и грязный-прегрязный поросенок Зюнька.

И вот однажды к старику и старушке приехала из города их внучка Катя. Погостить.

Обрадовались старик со старушкой. Посадили Катю с собой рядом, стали угощать. И пирогами, и блинами.

Пес Полкан на нее с порога глядит, кот Мурлыка из-под стола щурится, Петя-петушок в одно окошко, козел Борька в другое заглядывают. А поросенка Зюньку не пустили. Он грязный.

Потом дедушка на печку залез, подремать. Бабушка села варежки вязать: А Катя во двор выбежала.

Хотела она с Полканом побегать. Старый он. Только кряхтит да чешется. Хотела с Мурлыкой поиграть. Ленивый. Только мурлычет да щурится. С козлом Борькой страшно играть. Бодается. С Петей-петушком — боязно. Дерется. А с Зюнькой не хочется. Грязный он.

Села Катя на завалинку, а бабушка вышла и говорит ей:

— Погуляй-ка ты, внучка, на воле. Там сейчас хорошо-весело. Сорвешь ягодку — в роток, грибок — в кузовок, цветок увидишь — залюбуешься, а птица запоет — заслушаешься.

Так она и сделала. Взяла кузовок и в лес отправилась. Далеко ушла. А на воле и впрямь хорошо-весело.

Сорвала Катя чернику — в роток, нашла груздок — в кузовок, увидала ромашку белую — залюбовалась, иволга засвистала — Катя заслушалась.

Вдруг, откуда ни возьмись, заяц. Сел зайка на задние лапки и говорит:

— Девочка, а девочка! У меня лапка болит.

— А что с ней?

— Через кочки прыгал, вывихнул.

Принялась Катя зайке лапку вывихнутую вправлять. Потянет, дернет да потрет, дернет да потянет. От боли зайка ушки к спине прижал, а терпит.

Вправила Катя зайке лапку на место, сразу ему полегчало. Хотел он снова запрыгать, но Катя отвязала от своей косички ленту да и перевязала лапку туго-натуго. И наказала косому строго-настрого: не прыгать, не бегать и пешком не ходить, пока совсем не выздоровеет.

— Спасибо, — сказал зайчишка и захромал домой.

Пошла Катя дальше. Хорошо-весело на воле. На полянке сорвала землянику — в роток, нашла масленок — в кузовок, увидала гвоздичку красную — залюбовалась, птичка-чечевичка зачучевикала — Катя заслушалась.

Вдруг, откуда ни возьмись, медведь. Трет медведь лапой нос, а у самого из глаз слезы капают.

— Девочка, а девочка! Помоги мне, — жалобно заревел медведь.

— А что с тобой? — спросила Катя.

— Меня пчелы ужалили. Да все в нос. На нем шерсти-то не-ет.

— За что они тебя?

— Мед воровал. Больше не бу-уду.

Выдернула Катя из медвежьего носа пчелиные жальца, он и заворчал довольнешенек.

— Спасибо тебе, девочка, — прорычал медведь и в чащу полез, только сучья затрещали.

Пошла Катя дальше. Хорошо-весело на воле. На просеке сорвала малину — в роток, опенок нашла — в кузовок, колокольчик увидала синенький — залюбовалась, овсянка серебряным голоском прозвенела — Катя заслушалась.

Вдруг, откуда ни возьмись, уж большущий. Свернулся он кольцом и лежит на тропинке.

— Девочка, а девочка! Помоги! Я — уж Желтые Отметины.

— А что с тобой, уж Желтые Отметины, случилось?

— Нашли меня мальчишки, отметин желтых не увидели, за ядовитую змею приняли, и ну камнями швырять. Насилу уш-шел.

Принесла Катя из ручейка воды. Ссадины ужу промыла чисто-начисто. Нарвала травы-спорыша и к больным местам приложила. Потом ленту с другой косы сняла и ужа Желтые Отметины перевязала.

— Хорошо, девочка, — прошептал уж и в траву уполз. Ни травинки над ним не шелохнулось.

Пошла Катя дальше. Хорошо-весело на воле. В прохладном овражке сорвала смородину — в роток, нашла сыроежку — в кузовок, незабудку голубую увидала — залюбовалась, славка серая запела — Катя заслушалась.

Вдруг, откуда ни возьмись, прямо перед ней синица на ветке. Кричит синица на Катю, крылышками на нее замахивается:

— Не подходи, девочка. Не тронь его!

Удивилась Катя: «Чего синичка боится? За кого заступается?» Видит: под деревом в траве птенчик желторотый прыгает. Крылышками без толку машет, а взлететь не может. Взяла его Катя в ладошки, на пенек взобралась и птенчика в гнездо положила.

— Спасибо, девочка, — сказала синичка и в гнездо села, счастливая. Потом говорит Кате:

— Ты добрая.

Пошла Катя дальше. Хорошо-весело на воле. На опушке лесной сорвала бруснику — в роток, рыжик нашла — в кузовок, гвоздику красную увидала — залюбовалась, кукушка закуковала — Катя заслушалась.

Вдруг увидала Катя под березой родник. И сразу ей пить захотелось. Вкусна, холодна ключевая водица. Небо в ней синее с белым облаком видно. И Катино лицо видно. Улыбнулась Катя своему отражению. Оно ей в ответ улыбнулось. Как в зеркале.

Посидела Катя у родника под березой, отдохнула и домой отправилась. К бабушке с дедушкой.

Шла, шла Катя и встала. Опять пошла и опять встала. Назад вернулась. Вокруг себя обернулась. Заплакала. Забыла, в какую сторону идти.

И тут слышит — синица с ветки ее зовет:

— Девочка, девочка! Давай я тебя к моему соседу отведу. Он тебя дальше проводит.

Прыгает синичка с ветки на ветку — дорогу показывает, а Катя за ней идет. Вот синичка присвистнула, кого-то поманила. Выполз из-под дерева уж Желтые Отметены.

— Хорош-шо, — прошептал уж, — провожу к соседуш-шке, а он дальше дорожку укажет.

Ползет уж Желтые Отметины, извивается, а за ним Катя идет.

Увидали они: на полянке медведь сидит, дремлет.

— Ми-ша, про-шу, — прошипел уж, — укажи дорожку к соседушке.

— А-а-а, ладно, — зевнул медведь. — Ступай, девочка, за мной.

Ломится медведь через чащу, только сучья трещат. А за ним Катя следом бежит. Долго. Вот заглянул медведь под куст, да как рявкнет:

— Чего, косой, испугался? Проводи-ка девочку к твоему соседу. Живо!

Выскочил заяц из-под куста. Ушками прядет, с ноги на ногу скачет.

— Я готов! Беги за мной, девочка!

Заяц скачет, а Катя следом за ним бегом. Поспевает.

Вдруг видит: дедушкина избушка на краю леса стоит. Вбежала Катя в избушку и крикнула:

— А вот и я!

Дедушка обрадовался. Бабушка обрадовалась. Пес Полкан на Катю с порога глядит. Кот Мурлыка из-под стула щурится. Петя-петушок в одно окошко, козел Борька в другое — заглядывают. И поросенок Зюнька в щелочку смотрит. Все радуются, что Катя домой пришла. На воле не заблудилась.

АВЛИК не умел сам одеваться. И раздеваться не умел. Его бабушка одевала, бабушка раздевала. И умывала его тоже бабушка. И всякий раз она ему говорила:

— Когда же ты научишься? Ведь ты большой. В детский сад ходишь.

— Нет, я еще маленький.

Так он говорил нарочно, потому что ленился.

Однажды Павлик лежал утром в постели и ждал, когда бабушка его оденет. А она на кухне была, сковородками гремела. Вдруг из стены, из-за коврика, выскочил человечек. Ни большой ни маленький. С папин сапог.

У человечка лицо было умытое. Глаза веселые. Курточка на все пуговицы застегнута и штанишки выглажены.

— Здравствуй! — сказал человечек.

— Здравствуй… Ты кто? — удивился Павлик.

— Я — Одевайка-Раздевайка. Хочешь — буду тебе служить? Только никому про это не говори.

— Служи, служи, — обрадовался Павлик. — Я никому не скажу.

Одевайка-Раздевайка мигом надел Павлику чулки, потом штанишки, потом рубашку, ботинки надел, шнурки завязал как надо и говорит:

— Только про меня вспомнишь — я прибегу.

И опять за коврик в стенку спрятался. Павлик и спасибо ему сказать не успел.

Побежал Павлик к бабушке. Увидала бабушка Павлика — ахнула от удивления:

— Ах! Молодец какой! Сам оделся! Вот так внучек! Вот так Павлик!

— Теперь умой меня, — попросил Павлик.

— Нет, — сказала бабушка и покачала головой. — Если одеться сумел, так и умыться сумеешь. Я лучше пойду всем расскажу, какой ты у нас умница стал. — И вышла из кухни.

«Неохота умываться, — подумал Павлик. — Да и не умею. Вот если бы Одевайка-Раздевайка…»

Только он вспомнил про Одевайку-Раздевайку, как вдруг из-за умывальника выскочил человечек. Ни большой ни маленький. Рукава у него по локоть засучены, на голове белый колпак. А за поясом зубная щетка и гребешок торчат.

— Я — Умывайка! Меня Одевайка-Раздевайка прислал. Если хочешь — буду тебе служить. Только никому не говори.

— Служи, служи, пожалуйста, — обрадовался Павлик. — Я никому не скажу.

Человечек подвел Павлика к умывальнику. Сам рядом на табуретку вскочил. Мигом Умывайка почистил Павлику зубы, умыл с мылом лицо, вымыл шею и уши. Да так ловко, что ни мыло в глаза не попало, ни вода в уши не налилась. Насухо вытер. Даже причесать успел. А лишь послышались бабушкины шаги, Умывайка за умывальником пропал. Будто и не было его.

Вошла бабушка. Увидала Павлика вымытым-умытым да причесанным, только ахнула:

— Ах! Молодец какой! Вот так Павлик у меня! Вот так внучек мой Пойдем — я тебя всем покажу.

Вечером перед сном Умывайка опять умыл Павлика. Одевайка-Раздевайка Павлика раздел, разул. Одежду как надо на стул повесил. Ботинки под кроватью рядышком поставил.

Так и повелось. Одевайка-Раздевайка Павлика одевал, раздевал. Умывайка — умывал. Но никто этого ни разу не видел.

А Павлик рос да рос. Как все дети. Только сам он не умел ни одеваться, ни обуваться, ни умываться.

Исполнилось Павлику целых семь лет. Подошло время в школу поступать. Радовался он. Еще бы! Каждому ведь хочется в школу ходить.

Купили Павлику ученическую фуражку, брюки и рубашку — тоже ученические. Купили и книжки с тетрадками, и ручку с перьями, и все-все, что настоящему ученику иметь полагается. И сказали:

— Завтра в школу пойдешь. В первый класс. Ложись спать пораньше.

Павлик и сам знал — в школу опаздывать нельзя.

Чуть только утро наступило, Павлик вскочил с кровати и фуражку ученическую надел. Потом Одевайку-Раздевайку позвал:

— Скорее надевай на меня остальное!

А Одевайка-Раздевайка увидел ученическую фуражку на голове у Павлика и говорит:

— Раз ты теперь ученик, окончилась моя служба. Сам одевайся. А я к другим побегу.

И убежал за коврик в стенку.

Делать нечего. Принялся Павлик сам одеваться. Да вот беда! Не умеет. Не научился. Чулки перекручиваются пяткой вперед. Обе ноги в одну штанину попасть норовят. Голова в рукав залезла. Хоть плачь.

И заплакал Павлик. Еще бы! Из окна видно, как ребята в школу бегут, а он разут-раздет. А еще умыться надо!

Оделся Павлик кое-как и побежал к умывальнику. Там его уже Умывайка ждал. Но лишь увидал он Павлика — руками замахал:

— Раз ты теперь ученик, кончилась моя служба. Сам умывайся. А я к другим побегу.

Спрыгнул Умывайка с табуретки и убежал.

Делать нечего — принялся Павлик сам умываться. Да вот беда! Не умеет. Не научился.

Мыльная пена в рот и в глаза лезет, щиплет. Вода за воротник и рукава льется. Зубная щетка как за одну щеку залезла, так и не вылезает. Ни туда, ни сюда. А гребешок за волосы дергает. Хоть плачь.

И Павлик заплакал. Еще бы! Все ребята уже, наверное, за парты садятся, а он еще не умыт, не причесан.

Павлик прибежал в школу после всех. Растрепанный, мокрый, весь в зубном порошке и ботинки не на ту ногу обуты. И все над ним смеялись в школе.

А куда Одевайка-Раздевайка с Умывайкой девались — неизвестно. Может быть, они и теперь кому-нибудь служат?