Читаем Что берешь в дорогу онлайн бесплатно

Эта красотка с фарфоровыми глазами могла бы быть и полюбезней. В ее работе внимание и любезность просто необходимы. Пусть даже у нее в голове умещается целый телефонный справочник, пусть в считанные секунды она может ответить почти на любой вопрос, и все же по справедливости, по-человечески надо еще подумать — стоит ли держать такого работника в справочном бюро, этом тереме-теремке, что стоит на углу Пушкинской и шумного проспекта Победы.

— Я хочу узнать адрес… — сказал Вадим, испытывая отчего-то сильную неловкость.

— Ну-ну! — поторопила за стеклом кудрявая куколка. Тонкие пальцы ее с вишневыми полосками ногтей сжимали карандаш.

— Ах да! — спохватился Вадим. — Белова Люда, Людмила то есть…

— Отчество вашей Людмилы?

— Отчество?.. — Напрасно Вадим силился вспомнить: такими данными о бывшей однокласснице он не располагал.

— И, разумеется, не помните, с какого она года? — Кудрявая за окошком, похоже, издевалась над ним.

Самое бы время смекнуть ему, что затея эта дохлая, но он еще надеялся и верил — ведь справочное бюро!

— Ей девятнадцать лет, — словно желая укрепить свой пошатнувшийся авторитет, сообщил он. — Нет, уже двадцать. Наверное, исполнилось…

И этим окончательно все испортил.

— Молодой человек, не морочьте мне голову. В городе проживает девятьсот тысяч жителей, а вы хотите, чтоб по таким жалким данным я нашла человека! Следующий!

Ах, деловая, энергичная, современная представительница сервиса! Разве не видела она, как покраснел парень? Покраснел от полоски шеи над белым воротничком рубахи до мочек чуть оттопыренных ушей. Видела. Только не дрогнуло ее сердце, не пожалела. Зачем? Подобные чувства в перечне ее служебных обязанностей не предусмотрены. Нет такого правила — жалеть человека.

Но если пристыженный Вадим на кого-то и досадовал, то в первую очередь на самого себя. Уже не бил в уши накатной волной шум проспекта, по которому быстрее потоков машин гулял шальной октябрьский ветер, уже миновал высоченную «этажерку» с шестнадцатью рядами застекленных окон (когда уходил в армию, только рыли котлован под фундамент), а он все еще корил себя. Дубина! В самом деле, как можно среди такого скопища народа отыскать безвестную Люду! Хоть бы фамилия была какая-нибудь редкостная. Например, Шеенкова. Сабина Шеенкова с пышными каштановыми волосами сидела за третьей партой справа, как раз перед Людой. Вот действительно, редкая фамилия. Плюс имя, тоже на тысячу одно. Сабина Шеенкова. Это совсем не то, что Люда Белова. Беловых — пруд пруди. Даже у них в роте на эту фамилию отзывались сразу двое — Николай и Тиша. Да, Шеенкова — другое дело. Глазастая из справочного бюро, может, и рискнула бы поискать человека с такой фамилией. Вот Сабина удивилась бы: открывает дверь, а он — на пороге. Пожалуй, и обрадовалась бы. Ту записку на школьном новогоднем балу-маскараде он помнит до сих пор. Ленка Зайцева, зайцем и наряженная — в чепце с огромными торчащими ушами, без страха сновала с почтовой сумкой среди танцующих зубастых волков, тигров, неуклюжих роботов, снегурочек я гордых космонавтов.

— Стой, Глебов, стой! — подскочив к нему, сказала Ленка и, чуть покраснев, схватила за руку, будто он собирался куда-то бежать. А куда бежать, зачем? Наоборот, скрестив на груди руки, в картонной маске льва, он, словно памятник самому себе, застыл у окна, украшенного серебристыми гирляндами и Дедом Морозом, нарисованным на стекле. Среди мелькавших пар Вадим выделял одну — Люда и Сергей. Уже четвертый танец они кружились вместе. Люда, одетая в украинский костюм, с венком разноцветных лент, была чуть выше Сергея, но это ее не смущало. Танцевала с таким удовольствием, что Вадим не решался и шага сделать в их сторону. Разве сравниться ему с Сережкой Крутиковым, первым школьным танцором?

— Слышишь, Глебов, — держа его руку, растерянно говорила Ленка, — писем, столько раздала писем — ужас!.. Где же тебе-то?.. Было же… Ага! — наконец отыскала она в почтовой сумке маленький бумажный треугольник. — Вот… Вообще-то надо бы тебя, печальный Чайльд Гарольд, заставить станцевать со мной… — Она опять покраснела и тряхнула кудряшками, рыжевшими из-под белого чепчика с заячьими ушами. — Но так и быть: заяц щадит царя зверей! Спешу! Получай…

Вадим торопливо развернул тщательно сложенный листок. То послание он и сейчас помнит.

«Великолепный лев! Время ли скучать? Приглядись: в карнавальной толпе — юная привлекательная индианка в розовом газовом шарфе. Лишь на тебя обращен ее взгляд. О, как много он обещает!..» В конце записки стояли инициалы: «С. Ш.».

Впрочем, и без них он мог бы определить автора: прозрачный шарф был накинут на обнаженные плечи лишь одной Сабины Шеенковой. Плечи ее, пожалуй, даже слишком были открыты — вряд ли бы кто еще из девочек решился на такую смелость.

Назвав себя привлекательной, Сабина не погрешила против истины. Тогда, в десятом, она выглядела совсем взрослой. Сколько раз мальчишки — одни со смущением и робостью, другие с откровенным интересом — останавливали взгляд на ее красивых стройных ногах, на кофточке, туго облегавшей уже высокую грудь. И Вадим смотрел.

Наверное, и он тайно подсовывал бы ей записки, как делали многие ребята, с приглашением пойти в кино или на каток в парк, где с наступлением морозов аллеи и центральную площадь заливали водой. Но записок Вадим не писал.

Не писал из-за Люды. «Девочка оправа» называли ее в седьмом классе за высокий рост. На уроках физкультуры, когда ученики выстраивались в шеренгу, Люда стояла первая с краю.

Да, так ее прозвали в седьмом, в том самом памятном Вадиму учебном году, в котором было еще более памятное ему второе сентября. Если бы можно было вычеркнуть тот день из памяти, а еще лучше — сделать так, чтобы его вообще не существовало…

Послание «индианки» поразило Вадима своей откровенностью. Поспешно спрятав письмо, он вдруг подумал, что Сабина в любую минуту может подойти к нему и пригласить на танец. А что отвечать ей на письмо, что говорить?.. Он растерялся. Последний раз обиженно взглянул на Люду, продолжавшую танцевать с Сережкой, и, словно оправдывая этим свое решение, незаметно вышел в коридор.

Домой он вернулся расстроенный, сердитый, и, лежа в кровати, никак не мог понять, на кого же больше зол — на Люду, Сабину или на самого себя? Перечитал торопливые, закруглявшиеся на концах строчки ее письма и ясно, будто все еще находился в школьном украшенном зале, увидел прозрачный шарфик Сабины, развевающиеся каштановые волосы и стройные, крепкие, высоко открытые ноги. Вадим вздохнул и спрятал треугольник письма подальше под матрас, — чтоб вдруг не нашла сестра.

Это письмо Сабины он хранил больше месяца — до той февральской пятницы, когда всем классом ходили в театр. Поход в театр организовала Люда Белова, отвечавшая за культмассовый сектор. И в театре он сидел с ней рядом, а потом пошел провожать ее домой. Нет, лучше не думать, что случилось потом…

Вспоминая эти почти трехлетней давности события, Вадим прошел к автобусной остановке и, прячась от ветра за тонкой стенкой из синего пластика, стал ждать. Скоро вдали показался автобус, но Вадим вдруг оставил свое ненадежное укрытие и поспешил через улицу в кафе. Там за широкой я прозрачной дверью только что скрылись три девушки. «В красном пальто которая, — подумал Вадим, — тоже высокая. Как Люда… Хоть чашечку кофе проглочу, насквозь ветер продырявил…»

О том, что она пригласила Виталия домой, Люда хотела сказать матери в тот же вечер, но Татьяна Ивановна сидела в теплой кухне за столом, обложившись бумагами, и на старинный манер, не пользуясь никакой электроникой, с пулеметной скоростью стучала сухими костяшками счетов.

— С самого обеда бьюсь, — не поднимая головы, пожаловалась мать. — Пришлось домой взять работу. Плавает трояк, будто пробка на воде, никак не найду ему места.

Люда подержала озябшие пальцы над синими язычками горелки и, вместо того чтобы сказать о Виталии, заметила:

— Ветер с ног валит. Когда уже кончится?

— В твоей комнате всего четырнадцать градусов. У окна не стой. Свистит невозможно. Что с этим трояком делать? Не сходится баланс…

Ночью ветер утих, и Люда, открыв утром глаза, с радостью увидела, что ветви тополя, желтовато подсвеченные солнцем, замерли за окном в неподвижности. А на длинном голом прутике суетится верткая синичка — была бы открыта форточка, может, и залетела бы в гости. Ей бы понравилось. В комнате уже было тепло и уютно и, словно в праздник, вкусно пахло жареными пирожками.

Люда улыбнулась синичке, и та мигом перепорхнула еще ближе к стеклу, будто ей только и заботы было — с утра пораньше обрадовать девушку.

Часы с капроновым черным ремешком, лежавшие на тумбочке, еще позволяли минут десять понежиться в постели, но Люда услышала в прихожей шаги и откинула одеяло.

— Мама! — рывком отворила она дверь. — Доброе утро! Видишь, какое солнце!

— Доча, а почему босиком? Надень что-нибудь на ноги. Смотреть не могу, пол настыл, холодный. Мало по больницам лежала?

Ох, молодость беспечная! Видно, и правда забыла про долгие больничные месяцы — стоит, улыбается. Татьяна Ивановна сбросила с ног тапочки.

— Живо надевай!

Про больницу Люда не забыла. Вошла вслед за матерью в кухню и села напротив стены, где на кафельных плитках солнце нарисовало вызолоченный прямоугольник окна, четкое перекрестие рамы, горшок с разлапистым столетником. Рядом с цветком, в дымном опушении волос, появилась голова Люды.

— В больнице синичка залетала к нам прямо в форточку, — без всякой связи с предыдущим сказала Люда. — До чего шустрая! Вспорхнет на тарелку с яблочными огрызками — нарочно оставляли ей, вытащит клювом семечко и скорей удирать. Раз по десять прилетала. — Люда повернулась к плите, раздув ноздри, втянула вкусный запах. — Мама, пирожки с мясом?

— Угадала.

— Ух, вкусно! Ты у меня кулинарно подкованная. Еще заварные пирожные научу делать. Научить?

— Не страшно?

— Чего?

— Раздадимся на пышках.

Люда ласковым взглядом осмотрела грузноватую, но еще не утратившую стройности фигуру матери.

— Побаиваешься? То-то, смотрю, костюмчик себе купила. Расцветка вполне даже молодежная.

— Не было других, вот и выложила почти всю свою премию. Жалко, конечно, что твоего размера не оказалось, — взяла бы и не раздумывала. А то маялась, маялась у прилавка, испереживалась вся. Дождалась, пока последний остался. Иначе бы, наверно, ни с чем и ушла. Вот так, доча, дело было. Так что не за себя опасаюсь.

— Значит, камень в мой огород? — Люда с комической обидой надула свои и без того полные губы и замотала головой. — Заявляю категорическое несогласие… Мадам! — вскочив с табуретки и явно кому-то подражая, с пафосом воскликнула она. — Ради бога, не ездите в Италию! Если Джина Лолобриджида увидит вас, то это будет — самым черным днем ее жизни.

— Это из какой же пьесы? — удивилась Татьяна Ивановна.

— Цитирую Федю Ситова.

— Артист?

— Федя — грузчик в столовой. И нам помогает, в кондитерской. Расширенная реплика в мой адрес.

— Авторитетный источник.

— Не подсмеивайся. Вот и у нас так же, почти все дурачком его считают.

— Ну, я-то не знаю его, — сказала Татьяна Ивановна. — Только к чему это — с кинозвездой сравнивать? Глупости! А ты и рада, ушки навострила.

Люда улыбнулась: конечно, глупости. Какое может быть сравнение! Но ничего не ответила. Опять посмотрела она свою тень: боже, а волосы-то смешно торчат, будто листья столетника!

— Мама, мне накрутиться или просто расчесать? Сейчас модно ходить с гладкими волосами. Как шелковая шаль лежат на спине.

— Куда-то собираешься вечером? — спросила Татьяна Ивановна.

— Нет, — подумав, ответила дочь, — не собираюсь. — И, вытянув руку, оглядела ее, освещенную солнцем, с чуть видными золотившимися волосиками, не худую руку и не полную, а как раз в меру. Хоть и дурачком его считают, но не такой уж он пустомеля, этот Федя Ситов. Люда плавно и неспешно отвела руку в сторону, где на столе в кастрюле аппетитно желтели жареные пирожки. — Не боюсь! — сказала она и откусила сразу чуть ли не половину пирожка. — Шестьдесят восемь кило. Позавчера на медкомиссии взвешивалась. При росте сто семьдесят. Так что у меня, мамочка, недобор.

— Что-то не больно заметно, — с улыбкой сказала Татьяна Ивановна. — Доберешь. Да еще на такой-то работе.

— Не обязательно. Ольга Хромцова девятый год работает на тортах, а худющая, как пугало на огороде.

— Порода, видно, такая.

— Ну вот, — согласилась Люда. — А чего мне бояться? Ты у меня в норме. Вполне смотришься. Мама, надень вечером этот новый свой костюм.

— Дочка, ты, вижу, что-то затеваешь. Не сватать ли меня собралась?

— Вообще-то стоило бы, — засмеялась Люда. — Идея грандиозная! Но пока отложим. До следующего раза. А сегодня придет Виталий. Пригласила его. Мам, ведь правильно сделала?

— Конечно, правильно, доча.

— Все-таки полтора месяца знакомы… Дружим.

— О, по нынешним временам это целая вечность. Давно пора бы показать. А то неудобно получается. Непорядок. Я же мать, не посторонняя…

Радость светилась в распахнутых голубовато-серых глазах Люды.

— Мама, вот увидишь, он тебе понравится.

— Да что я-то! В этой песне первым голосом не мне петь. Лишь бы тебе нравился.

— Ольга Храмцова, когда увидела его, обмерла. Такого парня, говорит, найти, что шесть номеров в спортлото угадать.

— О-о, — протянула Татьяна Ивановна, — крупный выигрыш. Ну, Ольга Храмцова — замужняя женщина, а сама-то как считаешь?

— Я? — Люда шутливо попробовала достать верхней губой кончик носа. Из этой попытки ничего не получилось, и она сказала: — Сама я так считаю: если не шесть, то пять-то номеров угадала.

— Ого, — чуть усмехнулась Татьяна Ивановна, — в оценках вы с Ольгой разошлись изрядно. Разница в стоимостном выражении раз в тридцать.

— Ах, мама, вечно ты со своими бухгалтерскими выкладками! — вспыхнула Люда и вышла из кухни.

Время, время. До чего же быстро и незаметно бежит… Татьяна Ивановна в задумчивости придвинула пустой стакан, рядом поставила второй — для дочери — стала ждать ее… Давно ли, кажется это было: в марте, в семь утра, родила девочку. Правда, сама-то ожидала сына — крепенького, ясноглазого, похожего на Михаила. А он, Миша, — не странный ли? — ужасно обрадовался дочери. Три килограмма апельсинов принес в родильный дом. Радость их была недолгой: на пятый день после рождения малышка заболела воспалением легких.

Сколько лет прошло, но и сейчас вспоминать тяжело. Дочку надо было держать на руках, головкой кверху. Никому не хотела доверить ее. Слипались глаза, свинцом наливались опухшие ноги, а она ходила и ходила по ночной пустой палате и все слушала — дышит ли?..

Выкарабкалась, дочка, смерть отступила. Побежали дни и недели. Дочка росла. Научилась сидеть. Потом — первые шаги. Сначала цепко держала Михаила за палец. Потом первые слова. Самых первых было два: «мама» и «на». Обычно дети сначала усваивают «дай», а Михаил мечтал воспитать дочку с добрым сердцем…